Ион. И весьма хорошо знаю; потому что с высоты своих подмосток всякий раз вижу, как они плачут, либо бросают грозные взгляды и цепенеют, сочувствуя рассказываемым событиям. Мне таки и очень нужно обращать на них внимание; потому что если оставлю их плачущими, то, получая деньги, сам буду смеяться, а когда – смеющимися, то, лишившись денег, сам запла́чу.

Сокр. Так тебе известно, что последнее из колец, которые, как я говорил, преемственно заимствуют свою силу от камня-ираклия, есть этот зритель, среднее – ты, рапсодист и комедиант, а первое – сам поэт? Бог, исходная точка силы, чрез все эти кольца, влечет души людей куда хочет, и от него, будто от того камня, тянется чрезвычайно сложная цепь хоревтов, их учителей и подучителей[407], прильнувших со стороны к кольцам, имеющим связь с музою. Притом один поэт зависит от той музы, другой – от той, и это мы называем одержимостию – довольно близко, потому что он держится. От первых же колец, то есть поэтов, идут в зависимости уже и прочие, всякий от своего, и восторгаются – один Орфеем, другой – Музеем, а бо́льшая часть бывает одержима и овладевается Омиром. К числу последних относишься и ты, как одержимый Омиром: посему, когда кто воспевает иного поэта, ты спишь и не чувствуешь в себе способности говорить, а как скоро отзывается мелос, принадлежащий твоему поэту, тотчас пробуждаешься, душа твоя прыгает, и ты готов рассказывать; потому что не искусство и знание дают тебе слова, которые говоришь, а божественный жребий и одержимость. Как кориванты живо чувствуют только тот один мелос, чрез который одержатся богом и в отношении к которому богаты движениями и словами, а о прочих не заботятся: так и ты, Ион, при воспоминании об Омире бываешь богат, а по отношению к другим – беден. Вот причина, о которой ты спрашивал меня, то есть почему касательно Омира ты обилен, а касательно прочих – нет: это потому, что ты сильный хвалитель своего поэта под влиянием не искусства, а божественного жребия.

Ион. Хорошо говоришь ты, Сократ; однако ж было бы удивительно, если б удалось тебе столь же хорошо доказать мне, что я прославляю Омира, находясь в состоянии одержимости и исступления. Вероятно, я показался бы тебе не таким, если бы ты послушал, каков обыкновенно бывает у меня рассказ об Омире.

Сокр. Мне и хочется-таки послушать, только не прежде, как ты ответишь на следующий вопрос: о чем именно в Омире ты говоришь хорошо? ведь конечно, не о всём же.

Ион. Знай, Сократ, что такого предмета у Омира нет.

Сокр. Значит, и о том, чего иногда ты не знаешь, а Омир говорит.