Ипп. Да.

Сокр. А что я-то опять исследовал, – нет. И к этому относились – каждое само по себе и оба. Не так ли?

Ипп. Так.

Сокр. На которой же стороне, Иппиас, кажется тебе, прекрасное? на той ли, которую ты определил? Если, то есть, я силен и ты, то и оба; если я справедлив и ты, то и оба, а когда оба, то и каждый порознь? Таким же образом, если я прекрасен и ты, то и оба, а когда оба, то и каждый порознь? Или ничто не мешает, чтобы, когда оба образуют какой-нибудь чет, – взятые порознь, они образовали то нечет, то чет, и чтобы, когда, взятые порознь, они невыразимы, – став в соединении обоими, сделались то выразимыми, то опять невыразимыми[444], – и таких вещей, как я сказал, носящихся предо мною, бесчисленное множество? Так на которой стороне положишь ты прекрасное? Относительно к нему не то же ли представляется и тебе, что мне? Ведь мне кажется большою нелогичностью, что когда оба мы прекрасны, каждый порознь – нет, или – каждый порознь прекрасен, а оба – нет. Равным образом и другое подобное. Так ли скажешь, как я, или по-прежнему?

Ипп. Так и я, Сократ.

Сокр. И хорошо делаешь, Иппиас, – чтобы избавиться нам от дальнейшего исследования. Ведь если прекрасное относится к этому, то приятное чрез зрение и слух уже не может быть прекрасным; потому что оно чрез зрение и слух делает приятным оба, каждое же порознь – нет. А это, Иппиас, как я и ты – согласились, было невозможно.

Ипп. Да, согласились.

Сокр. Стало быть, приятному чрез зрение и слух нельзя быть прекрасным; потому что иначе, сделавшись прекрасным, оно представлялось бы чем-то невозможным.

Ипп. Правда.

Сокр. Так вы говорите опять сначала, скажет тот человек, потому что погрешали в этом. Что же такое называете вы прекрасным в обоих удовольствиях, ради чего, предпочитая их всем прочим, именуете прекрасными? – Мне-то кажется, необходимо отвечать, Иппиас, что это – самые безвредные и наилучшие из удовольствий, берутся ли они вместе или порознь. А ты имеешь сказать нечто другое, чем они отличаются от прочих?