20 и 21 ноября 1344 года англичане получили аудиенцию у Папы. Он пытался убедить их в том, что еще не все потеряно. Возможно, Эдуард III назначит какого-нибудь принца королевской крови, чтобы тот представлял его на дальнейших заседаниях конференции. Тогда Филипп VI будет вынужден повысить статус своих послов, и это может послужить поводом для того, чтобы дать им новые инструкции. Ни Бейтману, ни Оффорду это предложение не понравилось. Они хотели, чтобы их отозвали, к тому же, деньги были на исходе. Отделение банкирского дома Барди в Авиньоне отказывалось оплачивать расходы посольства без личных гарантий короля. Атмосфера в городе была крайне враждебной. "Я подвергаюсь здесь серьезной опасности, — писал Бейтман королю, — так и не добившись ничего для ваших целей".

Хью Невилл покинул Авиньон в последнюю неделю ноября 1344 года и добрался до Англии сразу после Рождества. Вскоре за ним последовал епископ Бейтман. Фиески отбыл в Италию по другим дипломатическим делам. Но Папа не хотел отпускать Джона Оффорда. И он остался в папском городе, чтобы Климент VI мог сделать вид, что устроенная им с таким трудом конференция все еще продолжается. Никто из англичан не верил, что из предполагаемого посольства Дерби и Нортгемптона что-то получится. В феврале 1345 года, после долгих обсуждений, оно было отменено. Когда в марте это известие достигло Авиньона, Оффорд тайно покинул город без разрешения и бежал так быстро, как только мог, в Англию[743].

* * *

Разрешение спора к этому времени было уже не просто дипломатической проблемой. Хотя война длилась всего восемь лет, меньше, чем война Эдуарда I и Филиппа IV Красивого, которая имела схожее происхождение, она сильнее рассорила два государства, чем любой предыдущий кризис в их делах. Рыцарство Англии и Франции сохранило некоторые общие ценности, которые, возможно, даже усилились среди тех, кто с обеих сторон находил в войне удовольствие и вызов. Но это не было мнением основной массы населения. Масштаб необходимых усилий и разнообразие людей, затронутых не только самими военными операциями, которые были спорадическими, но и огромными финансовыми нагрузками, сейчас были иного порядка, чем в любой предыдущей войне, и росли год от года. Оба правительства делали все возможное, чтобы подпитывать подозрения своих подданных пропагандой и настроить их против врага.

Первым симптомом был секвестр имущества вражеских иностранцев. В начале войны английское правительство передало в руки короля владения всех французов, за несколькими исключениями: гасконцев, бретонцев и после 1338 года фламандцев. Главными жертвами стали французские монастыри, особенно великое бургундское клюнийское аббатство и бенедиктинские монастыри Нормандии, которые были крупными землевладельцами в Англии еще со времен нормандских королей. Некоторые из них, например, аббатство Сен-Пьер де Див в южной Нормандии, настолько сильно зависели от английских доходов, что были разорены конфискациями Эдуарда III задолго до того, как их поглотили его армии. В случае с церковными землями английское правительство остановилось на прямой конфискации. Оно просто распоряжалось собственностью, забирая доходы себе и выделяя минимальные средства на проживание жильцов, если таковые имелись. С относительно небольшим числом французских дворян, владевших поместьями в Англии и Ирландии, поначалу поступали точно так же. Но в их случае правительство довольно быстро перешло от секвестра к конфискации. Коннетабль Франции Рауль де Бриенн, граф д'Э, возможно, сначала надеялся вернуть свои огромные владения в Ирландии, когда кризис миновал, и он продолжал держать там своих агентов, которые сотрудничали с опекуном английского короля. Но к началу 1340-х годов Эдуард III начал раздавать его земли другим. К январю 1343 года граф полностью лишился их и получил компенсацию из французской казны. Разрыв древних связей с Англией среди некоторых влиятельных французских дворян и церковников был несчастьем в долгосрочной перспективе. Граф д'Э и нынешний Папа (когда он был аббатом Фекампа) были лишь двумя из тех французов, чьи владения в Англии давали повод для менее формальных и более благожелательных контактов с двором Эдуарда III, чем любой дипломатический обмен[744].