Из всего вышесказанного следует, что во-первых, России повезло, что эта война была близка к регулярной. Нерегулярные войны мы видим сегодня на огромном пространстве – от Афганистана, где доселе нет ни одной железной дороги, до Сирии, где воюют по меньшей мере четыре стороны. Такие войны не сообщают, а высасывают энергию, смыслы и идентичность – они становятся вечной смутой.

Регулярность гражданской войны в России сама по себе обозначила горизонт завершения Второй смуты (ее кульминация, то есть максимум энтропии, пришелся на 1915-17 гг.). Поэтому, во-вторых, послереволюционное развитие России сколь уникально, столь и закономерно – как и издержки вышеназванного отбора.

Эти издержки скажутся много позже, на этапе охлаждения пафоса, когда отблеск костра поглотится красным сукном. Они скажутся, когда «третья сторона» через дефекты идеологии и системы управления, через уязвимые группы, через личные слабости новых вождей найдет зацепки, чтобы снова применить наработанный дифференцированный арсенал влияния – для чего в обстановке противоборства систем мобилизован внушительный интеллектуальный потенциал.

Какова конфигурация нового внутреннего разделения, которое намечается в период перестройки? Являются ли новые условные красные наследниками старых, а новые белые – прежних белых? На практике демократы отождествляют себя с левыми только до августа 1991 года, далее идентификационные поля смещаются трижды – в декабре 1991, в апреле 1993, в октябре 1993– Итог всех трех смещений – самоидентификация красно-белого патриотизма, первое схождение патриотических оппозиционных начал. Следующее этапное со-

бытие – реабилитация самого термина «патриот» и попытка патриотической консолидации сверху. Третье событие в изменившейся (извне, внутри и в отношениях с внешним) ситуации – противостояние право-левых охранителей с праволевыми «несогласными».

Где проходит сегодня реальная грань между двумя внутренними, народными силами и чуждым третьим элементом (малым народом, антисистемой)? Представляется, что эту грань инструментальнее всего можно определить, обратившись к историческому прецеденту, вычленив из всего спектра тех (фактически, а не по декларациям) не славянофилов и не западников, которые являются Александрами Герценами, Михаилами Бакуниными, Марками Натансонами и Василиями Кельсиевыми сегодняшнего дня. У таких персонажей есть общий почерк: в политике они – право-левые хамелеоны; в государственном управлении – авторы моделей, заведомо разрывающих территорию и хозяйство на части, в культуре – производители опытов по расчленению и извращению традиции. Не менее важно узнавать издалека сегодняшних дипломатов Бенкендорфов, торговцев Бергеров, универсальных посредников Парвусов и коммерческих генералов Банковских – и само собой, сегодняшних Дизраэли, Мильнеров и Хаусов, управляющих сопоставимыми экспериментами с «уязвимыми сообществами» и политиками-мишенями, падкими на соблазн. Аналогии становятся «работающими» тогда, когда мы лучше знакомы с оригиналами – для чего и написан этот текст.