Первым ударом была для меня беседа с заведующим отделом просвещения. Он меня хорошо знает, и я попросил его назначить меня в какую-нибудь школу учителем истории или грузинской литературы. Он удивленно посмотрел на меня и усмехнулся. «Выражаясь фигурально, — сказал он, — я не имею намерения пускать в стены школы… ресторанную крысу».

Я опешил, но, вдруг вспомнив, что он тоже учился на историко-философском факультете, решил призвать на помощь философию и закончил свою речь словами: «Не место красит человека, а человек — место».

Он с улыбкой выслушал меня и захохотал.

— Ну и мудро ты сказанул (извини меня за такие слова), — проговорил он, продолжая бессмысленно смеяться, потом взглянул на часы и вскочил с места. — В шесть часов по телевизору футбол, а сейчас уже без десяти. — И он, не попрощавшись со мной, бросился вниз по лестнице.

Тогда я поехал прямо в райком партии к Константинэ Какубери. Какубери сразу же спросил, что со мной случилось, — так я был взволнован. Я сказал, что ничего особенного, но, не в силах сдержаться, очень громко начал:

— Ваш заведующий отделом просвещения наглец! Какое он имеет право обзывать меня ресторанной крысой?

Константинэ улыбнулся, и это окончательно вывело меня из себя.

— Да, да, он глупый и циничный человек, так его и растак!

Какубери опять улыбнулся, но я не понял, смеялся он надо мной или собирался утешить. «Успокойся», — сказал он, усаживая меня в кресло, а сам, пройдясь несколько раз по кабинету, остановился передо мной и спокойно спросил, из-за чего мы поссорились. Глядя мне прямо в глаза, он еще раз повторил свой вопрос. Я рассказал ему все, как было. Учителем в школу? Преподавать историю? Да, сказал я. При этих словах Какубери расхохотался, как и заведующий роно, сильно хлопнул меня по плечу и посмотрел на часы.

— Сейчас из Тбилиси должны приехать гости, которые будут у тебя ужинать. Иди в ресторан и сам понаблюдай, чтобы все было как полагается, а в твоем деле разберемся завтра. — И он проводил меня до дверей кабинета.

На следующее же утро в ресторан нагрянули ревизоры, но у меня все было в порядке, и они ни к чему не смогли придраться. Узнав это, Какубери, оказывается, решил, что к Шарангиа прислали неопытных ревизоров, и на меня набросилась новая комиссия. Но она тоже не обнаружила никаких нарушений, и Какубери вызвал меня в райком:

— Ума не приложу, что с тобой случилось. За тобой никаких грехов не числится, а ты надумал уходить из ресторана. Чтобы в другой раз я ничего подобного не слышал, глупости какие-то.

…Теперь я обращаюсь к вам, батоно Реваз! Может быть, у вас в сельской школе найдется для меня место учителя? Походатайствуйте тогда за меня перед Екатериной Хидашели…»