Она поверила мне.

— У меня второго урока нет, я пойду с тобой, — сказала она, и мы ушли.

Стоило нам выйти за ворота, как мне опять послышался голос матери:

— Я тоже иду, Эка! — и до меня донесся звук ее шагов.

Я остановилась.

— Ты ничего не забыла в школе?

Пауза.

— Что-то оставила? — спросила Кетэван.

— Мне послышался мамин голос, — грустно сказала я и взглянула на Кетэван.

— Успокойся, Эка! — ласково пожурила она меня. — Вы ведь с мамой всегда вместе приходили в школу и вместе уходили. Ты вспомнила это сейчас, вот тебе и померещилось, что ты слышишь ее голос. Пошли.

По дороге я немного успокоилась и пришла в себя.

«Сейчас-то калбатоно Кетэван наверняка убедилась, что я веду себя как помешанная: что-то невероятное мне мерещится, слышится голос умершей матери. Должно быть, Кетэван боится идти рядом со мной, но она жалеет дочь Екатерины Хидашели. Проводит она меня домой, скажет что-нибудь ласковое, постарается приободрить и, давая последние наставления, громко закончит: «Эка, нужно перебороть себя! Все мы дети смерти! Так что ничего не поделаешь. Сначала родители покидают этот мир, потом… — Тут калбатоно Кетэван задумается и, понизив голос, скажет, глядя мне в глаза: — Я была моложе тебя, когда у меня умерла мать. И я, как и ты, долго горевала, но прошло время, и у меня откуда-то появились новые силы, печаль моя прошла. И в школу я вернулась, потом вышла замуж». Калбатоно Кетэван опять задумается и, улыбнувшись, тоном знающего человека скажет: «И с тобой так же будет, Эка! Вернешься в школу, и за работой твоя боль притупится, забудется горе. Тебя ждут твои ученики, твои друзья и товарищи, я жду тебя, Эка».

Всю дорогу от школы до моего дома мы молчали.

Около ворот Кетэван остановилась.

Я решила, что она собирается начать свою лекцию.

И ошиблась.

Кетэван посмотрела на свои часы и удивилась:

— Я побегу в школу, а то опоздаю на урок. — Она опять взглянула на часы. — Да, бегу, а в три часа я приду к тебе. Обязательно приду.

Я растерялась.

«Я собираюсь на кладбище, а Кетэван придет прямо из школы, голодная, и если я ее чем-нибудь не угощу…»