Понятно, что проект смены человечества (ПСЧ) – это гора из скальных наслоений с отвесными по вертикали склонами. Фронтальным штурмом этакий рубеж не взять, мало у нас для этого умелых скалолазов – тут, что ни говори, нужна особенная личность. А. Б. Ч. годится. Сражённый величавостью задачи, он, разумеется, оставит прежние игрушки, засучит рукава и примется за основное дело, ради которого он, как и я, рождён и призван драматической эпохой. В конце концов, не Лягушевич он. Хотя, пожалуй, тоже академик. Но нет, не Лягушевич, нет. (Их два теперь, тех, от кого меня колотит (достаточно лишь имя произнесть): Григорий-врач и этот – академий академик.)

Что написать ему (не Лягушевичу) в письме, которое пошлю в придачу к книге? Вопрос хороший. Напишу вот так…

Славно! Не поленился – слово в слово сохранил. Молодец, перо, и ты молодец, тетрадь, и ты, бумага! А то бывает – речь взвешенная сложилась в голове, и успокоился. Ну а когда настало время, чтобы на месте к делу применить, в копилку сунулся – а там уж пусто! Всё, что придумал, призывая в помощь фантазию и ум, умчалось в небеса. И без возврата! Без возврата!

* * *

Утром, как только пастухи прогнали мимо лагеря стадо, приехал уазик с двумя таджиками.

Один знакомый – седой и чинный, он выручил нас на непосильной для «корейца» переправе. Второй – моложе, но не тот, что три дня назад грузил наши вещи на решётку багажника, а после ехал на крыше, – другой.

Этот другой энергично расспрашивал, откуда мы и по какому делу. Огорчился, что не из Нарофоминска. Он три года работал в Нарофоминске на стройках и, как ни странно, вынес из этого приключения приятные воспоминания. Так отслуживший срочник с воодушевлением вспоминает тугую армейскую лямку.

Он не верил, что нас занесло сюда попутным ветром без веских оснований. Переспрашивал – не понимал, как можно без необходимости сорваться с места и усвистать к шайтону на рога, бросив хозяйство, дом, родню.

Вот кто поистине народ оседлый – в ком нет желания без убедительной нужды пройти ещё не хоженным путём.

Примирила таджика с нашим легкомыслием просьба Глеба попозировать перед камерой на фоне отчих гор.

День, как назло, выдался ясный, полный прозрачной синевы и чудно преломленного в глыбах воздушного хрусталя света. Даже каменные девы как будто помягчели и приняли слегка иные позы – приветливые и непринуждённые.

Известно – камень, бронза и иные железяки способны настроение менять. Не наблюдателю, а сами, в своём, что ли, бездушном естестве. В городе это заметно по домам и памятникам – обстоятельства погоды, времени суток и клубящихся поблизости общественных затей вызывают в них ответную реакцию, неторопливую, но для внимательного зрителя не менее отчётливую, чем ужимки легкомысленных прохожих.