Но тут, на счастье, у обочины возник Мурод со своим «старексом».

Пока Глеб расплачивался с ако, мы перебросили вещи в «корейца», показавшегося нам в этот миг комфортабельным лайнером.

С кишлачником простились тепло, он даже обнял нас по очереди в порыве неизъяснимых чувств. Что послужило тому причиной – дипломатия Фёдора, вознаграждение Глеба или ностальгия по семье народов – загадка.

Дальше дорога пошла веселее – по крайней мере, мы больше не цепенели в скрюченных позах и не мяли друг другу бока.

Тонущий в розах Куляб прошли без остановки.

Путь предстоял неблизкий: решили обойтись без обеда, просто купить в подходящем местечке самбусы и перекусить на колёсах.

Так и сделали – глубоко за полдень, на подъезде к Нурекскому морю, в каком-то оживлённом придорожном заведении с магазинчиком, закусочной и приткнувшимися возле фурами, купили самбусы и три бутылки воды.

Я возвращался в машину последним, да ещё одна бутылка выскользнула из рук – замешкался, поднимая её из дорожной пыли.

В этот момент услышал:

– Когда в свою Россию уберётес, э?

Передо мной стоял молодой таджик с бегающим от собственной отваги взглядом. Поодаль, шагах в пяти, сбились в кучку и смотрели на нас ещё четверо, определённо с этим из одной компании.

При свидетелях задире приходилось быть бравым.

– Пора уже – домой валите.

Ну конечно, на мне была полевая армейская одёжка. Пусть разномастная, однако же меня признали за военного.

Если бы я был не я, если бы я был солнечным русским, а не опоздавшим в герои раззявой, я бы мигом подхватил этого бузилу и закружил его в вальсе.

Так поступил однажды бесподобный Рома Тарарам, когда в проходном дворе на Петроградке нарвался на шпану. И те, опешив, свинтили от греха.

И эти бы свинтили. Сбой ожидаемых реакций нас тревожит. Вдруг – полоумный? Вдруг – маньяк? Людей пугает непонятное – чёрт знает, чего от него, такого вольтанутого, дождёшься.

Но я был не он, не бесподобный. Не та степень блеска.

Я мог сказать, как есть: я странник, через неделю меня не будет в вашем шаханате. Но так устроен человек, что он всегда уже немножко тот, за кого принят. Прав Гоголь, прав. Встречное ожидание входит в нас, как вирус, и встраивается в структуру личности. И личность трансмутирует. И вширь, и вкось. И ты уже другой – пока не сгинет морок.

Что ж, я – солдат. Нет – офицер. По возрасту. В конце концов, мы, русские, так переимчивы…