– Что-что? – спросил он.

– Она в нее вселилась. Это из-за нее она болеет!

– О чем ты вообще? Это же Риа. Это Риа, твоя дочь.

– Паупочка, – окликнула его Лили, – мне немного нездоровится…

– Убирайся, не трогай мою дочь! – Мелисса взлетела наверх, схватила Лили возле локтя, чувствуя омерзение при виде этой ужасной белой кисти, задергала, словно Лили была одеждой, которую нужно поскорее снять с Риа. Раздался плач, совсем близко, слишком низкий, призрачный плач. И более тихий и тоненький, младенческий плач – подальше.

– Эй! – закричал Майкл. Слишком поздно. Лили встряхнула Риа изнутри, пока Мелисса пыталась стянуть ее. И Риа споткнулась. Она кувырком покатилась по последним семи ступенькам, мимо волнистых черных линий по обеим сторонам, и рухнула отцу на руки, с пылающей жаром кожей, в мокрой от пота пижаме.

Все замерло от ужаса, даже гроза. Дом затаил дыхание.

– Погляди, что ты натворила, – произнес Майкл, с ненавистью глядя на Мелиссу.

И Мелисса увидела девочку, распростертую у подножия лестницы. Она дрожала. Лица не было видно. Сзади ее шея была как у Риа – мягкая, с темным пушком.

– О, – вскрикнула Мелисса, поймав себя взглядом в коридорном зеркале и не узнавая. Она увидела лишь то существо, которое ненавидел Майкл. Там, в стекле, она увидела картину из своего сна: они вдвоем в лодке, она бешено гребет, он лежит мертвый, и теперь она поняла: мертва была его любовь, а не тело. А значит, она, Мелисса, теперь одна – но лишенная себя самой. Ушедшей бесследно, безвозвратно. Она не знала, где находится, и поэтому не понимала, что делать.

Вокруг нее все пульсировало и дрожало. Листья спатифиллума, стоящего возле двойных окон, слегка подрагивали. Рамы окон вспучивались наружу. Изгиб церковной арки вибрировал. Черные крапинки деревьев, таящихся в искривленных половицах, поднимались вверх. Фотографии кумиров на стенах в коридоре скользили, плавились, утрачивали четкие очертания.

– Мне надо уйти, – сказала она, пятясь к парадной двери. – Мне надо уйти отсюда. Что-то… случилось со мной, я что-то потеряла… – Она подняла руки, посмотрела на них, словно изучая какой-то неведомый объект. – Мне надо уйти! – повторила она, и пульсация все больше расходилась вовне, становясь все более яростной, пульсация была под ней, над ней. На стене главной спальни опрокидывались танцоры. На танзанийской площади дергались птицы. На окнах рвались на части бамбуковые жалюзи. В игрушечном домике, снаружи, за пределами большого дома, лопались игрушки. На красной скамейке качался желтый медвежонок. Повсюду вокруг нее падала, дождем сеялась пыль. Мелисса распахнула настежь парадную дверь и выбежала на улицу, по-прежнему закутанная в плед, но босая, и когда она быстро пошла по мокрому тротуару, то почти не чувствовала воды под ногами. Она шла вниз по Парадайз-роу, в поисках своего дома, а потом шла обратно, в поисках самой себя, миновала многоквартирный дом, где у Паулины по-прежнему не горел свет, завернула за угол, откуда уже виднелась подсвеченная красным верхушка башни Хрустального дворца, – и там это биение стало сильнее, обрело могучие, древние черты; в Древнегреческом зале крошились скульптуры, в Мавританском зале трескалась плитка, растворялись фрески Ренессансного зала, выли львы, сидевшие в кружок посреди своей Альгамбры, топотали быки Ассирийского зала, отверзалась гробница из Бени-Хасана, валились колоссы из Абу-Симбела, стеклянно-железные арки расшатывались по своим стеклянно-железным краям, перекатывались головы древнегреческих статуй в траве, стонали динозавры, сделанные по старой науке, голосили мумии в Египетском зале, оглушительное эхо гремело на органной галерее, разлетались вдребезги огромные стекла центрального нефа…