– Она мне нравится.

Элис рассмеялась.

– Нельзя расхаживать с белыми волосами. Это выдает возраст. – Впрочем, она уже знала, что не убедит дочь. – Заходи, – пригласила она. – Осторожней на ступеньках с младенцем.

В тот далекий день Мелисса поднялась по этим ступенькам одна, в старой одежде, с более длинными волосами, небрежно завязанными в хвост. Она взошла в розовость, в обильно декорированную гостиную с подушечками, в забитую всякой всячиной тесную кухню, где всегда было тепло, словно в уютной, темной утробе, где плавал запах эгуси и играло «Радио 4», а ее мать грела для нее акараже[16] на гриле.

– Садись, омо[17], – произнесла тогда Элис, ставя перед дочерью акараже. – Ешь.

И Мелисса стала есть, потому что нельзя отвергать голос матери в такое время, да и во всякое другое – разве если он требует чего-нибудь неразумного или нелепого, например «не говори с мальчиками» или «не гуляй по вечерам», когда тебе уже тридцать восемь лет. Мелисса ела, они почти не разговаривали, но ее просто успокаивали шелест и шарканье Элис, двигавшейся по кухне, помешивающей рагу, разминающей эба, наливающей чай. И эта эба была хороша, даже сквозь слезы, которые прорывались время от времени, даже сквозь картинки той жуткой ночи, которые продолжали проходить у Мелиссы перед глазами: ее голые ноги на бетоне, возвращение в притихший дом, где ждет Майкл, с напряженным и решительным лицом. «Где Риа? Где же Риа? – Наверху, спит, оставь ее в покое».

– Нога у нее получше, – заметила теперь Элис, глядя, как Риа взбирается вверх по лестнице.

Риа пошла поиграть с Блейком в гостиной, где Элис постелила на ковер специальное покрытие, которое можно было пачкать сколько угодно. Блейку особенно понравился пластмассовый телефон со старомодным проводом: он таскал его за собой по комнате и пытался кому-нибудь позвонить. Риа до сих пор любила грузовик со зверюшками: у него откидывался бортик, и все они, кувыркаясь, сваливались вниз. Руки у нее тоже стали получше – снова гладкие.

– Я так рада, что наконец вырвалась из этого дома, – сказала Мелисса, сидя на том же стуле, на котором всегда сидела за этим кухонным столом. Элис ставила розы в воду. Акараже грелось на гриле, а эба уже размяли и разделили на порции.

– Придет день, когда ты найдешь себе дом получше, – снова предрекла мать.

Но Мелисса не хотела другого дома. Она была счастливее в квартире с двумя спальнями, на пятом этаже, в районе Джипси-Хилл, опять на высоте, откуда можно было разглядеть те самые башни вдали. Они успели стать для Мелиссы ориентиром, вехой родного дома, необходимым напоминанием. Ей больше не нужно было двух этажей, вида на дома напротив. Каким это стало облегчением – гора коробок, готовых к отъезду, упаковывание чешской марионетки и кубинской кофеварки, опустошение шкафа в главной спальне, а потом – отъезд, по Парадайз-роу, налево, потом направо, прочь, прочь. (За холодильником, отключая его в последний раз, она обнаружила дохлую мышь, с закрытыми глазами и выцветшей мордочкой, покрытую пылью. Слово «Парадайз» на указателе кто-то замазал маркером.)