И вот сегодня они вчетвером уселись за эба и рагу, что стояли на клетчатой клеенке в теплой кухне. Элис разделила эба в тарелке Блейка на маленькие кусочки. Она твердо стояла на том, что есть надо правой рукой, что любые признаки леворукости следует искоренять с младых ногтей. Она утверждала, что левши – практически инвалиды, хотя Мелисса регулярно ей напоминала, что Барак Обама левша и это, судя по всему, никак ему не повредило. Элис отвечала, что на фоне такого физического недостатка достижения Барака впечатляют еще больше: будь он здоров, ему бы легче все давалось и он стал бы президентом раньше.

– Как новая работа? – спросила она.

– Нормально. – Мелисса начала преподавать журналистику в колледже для взрослых.

– Понятно.

– А ты по-прежнему ходишь на лечебную физкультуру?

– Слишком дорого, – пожаловалась Элис. – Сначала брали по сорок пенсов. Потом сказали – фунт. А позже – два фунта. А теперь – пять фунтов!

– Грабеж.

– Ага!

– Еще, пожалуйста, – попросила Риа, и обрадованная Элис встала.

В тот вечер, после эба, в своей старой одежде, с глазами распухшими от плача, Мелисса дотащилась до гостиной, где розовость достигала апогея. Это была огромная викторианская зала, достаточно обширная, чтобы сбоку поместилась одиночная кровать, отделенная занавеской. Там Мелисса и ночевала всю ту неделю. С карниза свешивался каскад лазурных бабочек, вокруг стояли десятки украшений и фотографий: Уоррен и Лорен в детстве, Мелисса и Кэрол на своих выпускных, Элис и Корнелиус в день свадьбы, – а еще два слона черного дерева, статуэтка молочницы, швейная машинка, многообразные букеты пластмассовых цветов, вязаные салфеточки, веера, перья, несколько шкафчиков. В комнате обитало такое великое множество предметов, что, попадая сюда, человек утрачивал часть собственных потребностей, позволял себе утонуть в мире Элис, с ее нерушимой связью с прародиной, с ее личностью, ее доверительным шепотком. Здесь Мелисса легла на диван с подушечками, вышитыми вручную, и, хотя тогда еще было лето, Элис укрыла ее одеялом, чтобы ей и дальше было тепло, а то вдруг без одеяла ей станет холодно во сне. Перед сном Элис одолжила дочери свой резиновый кирпич для снятия стресса, который ей подарила подруга из прихода. «Сжимаешь его, и тебе становится лучше», – объяснила она и тут же своей морщинистой шоколадной рукой продемонстрировала, как это делается, с горячностью и убежденностью уличного торговца, так что можно было подумать, что Элис сама все это изобрела.

В ту ночь Мелисса спала в гостиной одна. Майкл остался на другой стороне реки, вместе с детьми, и он ей явился в сновидениях, сотканных из воспоминаний. Они занимались любовью в лесу, в летний день, и деревья над ней башнями уходили в небеса. Он сидел рядом с ней на кровати в Парадизе, пока она спала, охраняя ее, великая любовь, рассветный мужчина, озаряя ее, восходя, как солнце. А вот они вместе идут через лужайку Гринвичского университета, к берегу Темзы, на нем белый костюм, на ней синее платье с обнаженными плечами. Воспоминание о возможности, о будущем, которое так и не наступило. Отчасти она по-прежнему хотела, чтобы воплотилась эта сине-белая картинка. Хотела увидеть его в этом белом костюме, взять его за руку и в синем платье пойти с ним к воде. Но теперь путь представлялся туманным. Мелисса не смогла бы добраться туда, не потеряв себя, а ведь пока она себя даже не нашла. Сейчас в ней что-то странно раскрывалось, так что Мелисса ощутила, какая она по-настоящему, без шелухи, в самой сердцевине – и эта сердцевина была темной, пустой и холодной, ждала, чтобы ее заполнили снаружи, и сердцевину эту надлежало беречь, и держаться за нее, чтобы та не разбилась.