«И я благодарил свою звезду за то, что я лишь случайный гость Замоскворечья и в нем не проведу своих лучших лет. Нигде и никогда я не чувствовал с такой силой арбузную пустоту России; кирпичный колорит москворецких закатов, цвет плиточного чая приводил мне на память красную пыль Араратской долины. Мне хотелось поскорее вернуться туда, где черепа людей одинаково прекрасны и в гробу, и в труде».

«И я благодарил свою звезду за то, что я лишь случайный гость Замоскворечья и в нем не проведу своих лучших лет. Нигде и никогда я не чувствовал с такой силой арбузную пустоту России; кирпичный колорит москворецких закатов, цвет плиточного чая приводил мне на память красную пыль Араратской долины.

Мне хотелось поскорее вернуться туда, где черепа людей одинаково прекрасны и в гробу, и в труде».

Этому соответствуют и различия пространственно-временной организации текста – у Пушкина повествование ограничено сюжетом самого путешествия, у Мандельштама рассказ выходит за пределы кавказской поездки, как в процитированной только что главке «Москва», и снова потом в эти пределы возвращается.

Надежда Яковлевна писала о паломнической идее как глубинной мотивации поездки в Армению: «Стремился он в Армению настойчиво и долго, предпочтя ее даже Грузии, вероятно, как христианский форпост на Востоке»[730]; в другой книге она говорила, что «уже через один Арарат она (Армения – И.С.) связывается с Библией и с праотцами: чем не “младшая сестра земли иудейской”?»[731].

В тексте «Путешествия» эта идея не слишком проявлена, более отчетливо она звучит в стихах, примыкающих к армянскому циклу:

Тема земли обетованной присутствует и в «Канцоне», написанной по приезде в Москву; «Пейзаж в “Канцоне” не армянский, а, скорее, обобщенно-средиземноморский и в значительной степени ландшафт мечты», – пишет Надежда Яковлевна; «<…> В “Канцоне” Мандельштам назвал страну, куда он рвался. Он жаждал встречи с “начальником евреев”. Следовательно, умозрительное путешествие совершается в обетованную страну»[733]. Увидев Армению, Мандельштам узнал в ее ландшафтах Иудею, в которой никогда не бывал.

В предпоследней главке «Путешествия в Армению» говорится об Арарате, о «притяжении горой». Библейские коннотации здесь обнаруживаются лишь в упоминаниях Саваофа и Авраама, но если подключить пушкинский контекст, то можно расслышать диалог двух поэтов через столетие – о горе ковчега. Во второй главе «Путешествия в Арзрум» Пушкин рассказывает о ночевке в Гумрах – этому предшествует долгий проливной дождь, почти потоп, после которого возникает тема ковчега завета: «Казаки разбудили меня на заре. <…> Я вышел из палатки на свежий утренний воздух. Солнце всходило. На ясном небе белела снеговая, двуглавая гора. «Что за гора?» – спросил я, потягиваясь, и услышал в ответ: «это Арарат». Как сильно действие звуков! Жадно глядел я на библейскую гору, видел ковчег, причаливший к ее вершине с надеждой обновления и жизни – и врана и голубицу, излетающих, символы казни и примирения…»