Холодным февральским утром я поддался этой тяге. Сквозь щель в занавесках я разглядел стаю ворон. Они взлетали и опускались, солнце играло на их крыльях и слепило меня. С резкой болью в глазах я нащупал путь вдоль стены своей комнаты к двери, распахнул ее, надел пальто и ботинки, тесноватые мне, вышел на улицу и двинулся дальше мимо домов и площадей. Несмотря на холод, по лбу катились капли пота, отчего я почувствовал странное удовлетворение: я все еще умею. Я умею переставлять ноги. Я не разучился. Все стремления потерять этот навык были напрасны.
Я не пытался себя обмануть. Мне по-прежнему хотелось уединения. Я никого не хотел встретить. Встретить кого-то — значит связать себя с ним. Протянуть невидимую нить. Между человеком и человеком. Воздух прошит прозрачными нитями. Встретить кого-то — значит стать частью его паутины, а этого следует избегать.
4
4
Я будто на первой тюремной прогулке. Потому что именно так, должно быть, чувствует себя заключенный, который носит с собой свой зарешеченный взгляд, точно зная, что несвободен. И когда я вспоминаю тот первый выход наружу, я кажусь себе персонажем черно-белого фильма посреди цветных декораций. Вокруг кричали краски. Желтые такси, красные почтовые ящики, синие рекламные щиты. Их громкость оглушала меня.
Задрав повыше воротник, я сворачивал за углы, стараясь ни на кого не наткнуться. Меня пугала возможность задеть мимоходом штаниной полу чужого пальто. Я прижал руки к телу и шел, шел, шел, не глядя по сторонам. Страшнее всего была мысль, что в один случайный миг чей-то взгляд сцепится с моим. На секунду они задержатся друг на друге. Эта мысль вызвала у меня тошноту. Я был ее сосудом. Полным до краев. Чем дальше я шел, тем сильнее ощущал тяжесть своего тела. Дымящегося тела среди многих таких же. Кто-то толкнул меня. Я не мог больше сдерживать рвоту. Зажав ладонью рот, я забежал в парк, и меня стошнило.
5
5
Я знал этот парк, и скамейку под кедром я знал. Далекое детство. Мама подзывает меня рукой, усаживает к себе на колени и, подняв указательный палец, показывает мне мир: «Смотри, воробей! Он чирикает». Ее дыхание на моих щеках. Мурашки в затылке. Волосы матери мягко колышутся. Мир такой дружелюбный, когда ты маленький, настолько маленький, что думаешь, что так будет всегда. Эта мысль промелькнула у меня, когда я снова увидел ее — скамейку моего детства. На ней я должен был усвоить, что все меняется и что, несмотря на это, стоит жить. Я до сих пор усваиваю этот урок.
Как сказал бы Галстук: «Это было решением».