– Есть хочешь?

– Хочу, – не думая, ответила Тоня.

Выбритый, в отглаженных серых брюках и красной рубахе, но не в той, что был на реке, а тонкой, переливающейся, Андрей стоял на пороге и весело смотрел на нее. Такая неожиданная перемена не только удивила, но и смутила Тоню, и она спросила первое, что пришло в голову:

– Откуда у тебя такие чистые записи?

– Да корешок по весне освободился, приезжал отдохнуть и привез.

– Наверное, из центра приезжал.

– Чудная ты, у нас до своего лагеря рукой подать.

– А при чем здесь лагерь?

– Я же говорю, весной освободился.

– Господи, а я бестолковая – «из центра». За что же его?

– За дело.

– И ты с ним дружишь?

– А что, выгнать надо было?

Он усмехнулся. И так плохо стало Тоне от его усмешки. «Ну что привязалась к человеку. Не хватало еще посоветовать встретить друга на пристани, дать билет на обратную дорогу и сказать: пока, мол, не искупишь вину, не приезжай». Тоня попробовала взглянуть на себя глазами Андрея, получилось примерно то же, что у нее со свекровкой, великой мастерицей на подобные восклицания. Прожив семнадцать лет в деревне, она к пятидесяти начала вдруг стесняться слова «навоз» и утверждать, будто ни разу не слышала, что это самое употребляют в качестве удобрения.

Такое сравнение вконец расстроило Тоню. Она пробовала оправдаться, пеняя на усталость, на непривычность обстановки, но легче не делалось.

Андрей снял с нее фуфайку и повесил на вешалку. Она покорно вытаскивала руки из узких рукавов. Но вдруг застеснялась, одернула свитер и засновала взглядом в поисках зеркала. На кухне его не было, а ей приспичило увидеть свое отражение. Горело обветренное лицо. Перед глазами металась вылезшая из прически прядь. И вообще она сегодня не умывалась. Андрей заметил ее беспокойство, но понял его по-своему:

– Вон фонарик на подоконнике, с крыльца свернешь направо и там в огороде увидишь.

– Да мне руки помыть.

Он засмеялся, и Тоня вместе с ним тоже засмеялась.

– Это в сенях.