— Блин. Откуда я знаю? Может, она тебя пожалела, а на меня разозлилась, вот и переделала завещание.

— Тогда это был ее выбор, не мой.

— Ну, моей матери нужен этот дом, так что отец подключил своих адвокатов, и теперь они хотят получить все возможные улики и все, что есть в доме.

— Нет, — говорю я, — не выйдет. То, что есть в доме, прилагается к дому. Ты больше не вынесешь отсюда ни одной вещички.

— Знаешь, — говорит он, — это вообще все дичь какая-то, о’кей? Мне даром не нужен ни этот дом, ни это завещание, ни все это барахло. Мне пофиг, у тебя оно будет или у моих родителей, пусть его хоть в море выбросят. Но матери приспичило. Она… короче, будь у нас свободный денек, я бы рассказал тебе всю историю, но это бессмысленно и глупо, и…

— У меня как раз весь день свободен.

Он снова испускает тяжелый вздох, одаряет меня одним из своих фирменных виноватых взглядов, и мы идем в кухню, у меня почему-то возникает ощущение, что ему хочется облегчить душу.

Ноа достает из холодильника бутылку пива, восхищаемся блеском впитавшего индюшачий жир паркета. При этом он в прямом смысле смеется. «Ха-ха — это было что-то! — ты и твой женишок, и как все из духовки разлетелось, как раз когда он понял, что ты со мной жила!»

— Обхохочешься, — говорю я.

Я до сих пор ужасно на него зла, но и очарована им тоже, как всегда, и, наверное, мне никогда не избавиться от этого чувства. Мы садимся за изрезанный старый стол, Ноа барабанит по нему пальцами и начинает:

— Короче говоря, это Бликс должна была унаследовать особняк, который принадлежит нашей семье вот уже несколько поколений и передается от старшей дочери к старшей дочери. Но ее вычеркнули из завещания, и, зная моих родителей, можно предположить, что это был результат каких-то сложных махинаций, и… ладно, неважно. В результате особняк достался матери моей мамы.

После такого начала Ноа поднимается и начинает расхаживать по кухне, а история приобретает черты телевизионного готического мини-сериала из жизни Юга. Там и олигархи периода дикого капитализма, и герои войны, и завещания, и перестрелки поутру — но в основном все сводится к тому, что Бликс обманом лишили семейного особняка, и Ноа знал, что у его матери всегда был пунктик (его слово) насчет Бликс, может, из-за чувства вины. Чтобы как-то оправдать себя, она всегда распространялась, что заботится об особняке куда лучше, чем это делала бы Бликс, что ее связи с местной общественностью куда крепче и что она очень озабочена благотворительностью.

А Бликс тем временем путешествовала по свету, а потом приехала в Бруклин, и, конечно, вся семья в ужace наблюдала, как в ее жизнь входят всякие нетрадиционные интересы: магия и беспредел, как назвала это Венди.