— Заходите… Я Вас в окно увидела, думаю, что же Вы не заходите?

Она посторонилась, пропуская меня в дом. Здесь было тепло, солнце било прямо в окошки и отражалось в большом зеркале над рукомойником.

— Я — Сашина сестра… — представилась я, втаскивая за собой разлапистый рюкзак.

— Сестра? — Удивилась старушка и тут же вспомнила. — Да, Тася говорила, что у неё где-то есть племянница… А Шура? — Заволновалась она. — Он что, заболел?

Мы познакомились. Это и была Вера Сергеевна, первая учительница моей мамы и тётки.

Чистенькая, аккуратненькая, с почти лысой головой, повязанной ситцевым белым платочком, она сильно хромала, приволакивая одну ногу, но говорила чётко, ясно, слегка прикрывая по привычке почти беззубый рот. Она хорошо слышала, была бодра и вовсе не походила на немощную старуху, доживавшую свой мафусаилов век в брошенной деревне. Я удивилась, узнав, что ей на днях исполнилось восемьдесят пять — мне бы дожить до её лет, сохранив ясную голову при такой страшной жизни… Это был последний день рождения, который они провели вместе с Клавой, соседкой, с которой прожили рядом лет сорок, если не больше. Клава была сердечницей, и без лечения задыхалась и отекала всё больше и больше. А позавчера тихо умерла во сне. Это счастье для неё, что умерла без криков от боли и удушья. Из лекарств-то — один корвалол, которым обеспечивали старушек мои родственники… Всё, что могла сделать Вера Сергеевна — это кое-как стянуть её с кровати и, подстелив старенькое одеяльце, перетащить на нём свою умершую подругу в сени, на мороз… Сил для этой операции было совсем немного, болела нога, от того тащила она Клаву от кровати до дверей целых полтора дня…

Мы вместе поели манной каши, которую я сварила на ещё горячей плите, потом пили чай из старого закопчённого чайника со смородиновым листом и со сладостями из моего рюкзака. От горячей печки ещё шёл тёплый домашний дух, но солнце куда-то пропало, и дом понемногу погружался в тихие сумерки. Когда совсем стемнело, Вера Сергеевна зажгла керосиновую лампу. Сумерки, мёртвая тишина за окном и труп в сенях… Я включила маленький приёмник на батарейках. Долго искала какую-нибудь спокойную музыку — нашла, и стало немного легче. Я лихорадочно соображала, что же нам теперь делать. Старушка была почти спокойна. Она сидела напротив меня за старым обеденным столом и говорила, прихлёбывая остывающий чай.

— Ты не спешишь, Лара? На работу не торопишься? Ну, и ладно… Завтра… или когда же? — Она оглянулась.

За её спиной на стене висел большой православный календарь с аккуратно зачёркнутыми прожитыми днями. В мерцающем свете керосиновой лампы на нас смотрело скорбное лицо Богородицы. Разглядеть в календаре какие-то пометки было трудно, и я подошла поближе.