Кто он для меня? Живая душа или животное тепло? То, что можно подмять и вдохнуть, когда пожелаешь, потому что завел и владеешь, или то, что оттолкнулось и плывет, и страшно дышать, чтобы не ускорить течение прочь?

Но какое там дышать? Слишком тонко для матери, которая дает себе слово не беситься от еды, крошек, проливашек и прочих непрушек. Ярость, что не получается гладко, как с куклой, я выплескиваю на него, но злюсь на себя. Что опять все в кучу, что вечно подтирать вместо игр, а еще щи на трех конфорках, и сначала отдели конструктор «Полесье» от конструктора «Лего», и третья горка посуды за день. И почему, ну вот почему, скажи, надо катать эту утку именно здесь, где я чищу вяло соленую скумбрию? И кому, вот скажи, кому я это готовлю? И ты что, не умеешь пить из соломинки, что тут все в кефире, это чтобы маме побольше убирать? И я же просила, нежно, ты что, не понимаешь, нежно, это зеркало, а ты колесом? Я толкаю утку, трясу тарелкой, хватаю за руку, тащу, надавливаю, скрежещу. Утка слетает со стола едва ли не ему в лицо – он уже дорос и не вслепую хватает с края стола, – и только потом я думаю, а что бы сказала я, швырни мне мама утку из-за какой-то скумбрии, в которой ну искупалась бы утка, ну отмылась бы потом, что с того? И почему я так, до буквальности, давлю на него этой тарелкой с кашей, как будто не вполне веря его поначалу легкому, невнимательному отказу и не желая отнестись к нему так же легко и невнимательно? Я хочу, чтобы он ел по команде, а играл сам, чтобы ставил свой недопитый кефир на стол, но не хватал со стола мой недопитый чай, чтобы сигналил, когда в туалет, но притих, пока я отвечаю на коммент в Фейсбуке.

И он ставит, да, вдруг ставит недопитый сок на край стола. И он несет мне – когда я уже поворачиваюсь от коляски окрикнуть, чего он там застрял, – несет мне мою варежку-ежа, которую я даже не заметила, что уронила, а он нашел, узнал и поднял. И он вздыхает – сначала машет рукой, мол, ну что ж, нет так нет, чего там, и тут же вздыхает, глубоко и смиренно, тихо и умудренно, вдруг поняв, что так тоже бывает: пустая, только что опустевшая, да чего там, спешно подожранная родной матерью коробка сдобного печенья, – и мать в припадке поздней и своеобразно понятой родительской бдительности запихивает в себя последнюю крошку и говорит: «А что? А все, печеньки кончились, больше нет», – и готовится настоять на своем «нет», когда он завопит, но он машет рукой, и вздыхает, и отворачивается, и готовится осесть на пол играть, раз ничего больше не остается, и в этом столько скрепившего сердце смирения, что мать мгновенно теряет самообладание, срывается с места, рвет дверцу шкафчика и открывает, да, открывает вторую коробку сдобного печенья.