Ему по кайфу, даже когда я боюсь, что устроила ему худший пока вечер в его жизни: конвейер примерок в душном подземном магазине с рядами однообразно черной, длинной и тяжелой зимней обуви – что может быть дальше от малышовой романтики с печенькой и книжкой? Но вот он сидит в подвальном ангаре «Парижской коммуны», привалившись к зеркальному стенду с новой коллекцией, и, побалтывая ногой, пьет сок, забыв о самосвале на ленточке, который я предусмотрительно взяла ему как шумовой навигатор – чтобы слышать его за рядами коробок, – а он выпустил и выключил слежку на раз. Потому что за чем следить? Он носится кругами, суется на полки, как непарный сапог в поисках друга, и занят едва ли не больше меня, зависнувшей над подпрыгнувшей ценой – прежнюю мою пару мы покупали еще с мамой, так что я считала себя завидной невестой с приданым – меховыми сапогами, шляпами из маминой юности и парой турецких пальто.

А ребенок дал мне почувствовать себя завидной мамой. Ведь я та, что стоит у основ, зачинательница его истоков, фея паттернов – это я-то, растрепанная на одну сторону, потому что с другой стороны асимметричная коса, обрадованная походу в детскую поликлинику, чтобы вырядиться в новую юбку, выбирающая вяло, почитать или снова доспать, и знающая, что опять усну, припрятывающая от мужа вчерашний суп, потому что сготовить новый не хватит сегодня ни времени, ни сил?.. Я, еще молодая, подлезающая гибко в наш домик под одеялом и перетягивающая одеяло детства на себя, еще помнящая, что тоже, как мой малыш, хочу быть радостной, сытой, гулять и в центре внимания. Я такая, какой не останусь в его живой памяти.

Как и он – отступающий прочь от меня за зону непосредственной видимости, а отступая, затирающий след себя вчерашнего, так что в год я искренне не узнаю его на снимках первых месяцев. Как не узнаю – давно не помню такой – на первых любительских пленочных фотографиях мою мать в возрасте до пятидесяти.

Самое слезливое материнское чувство – это когда видишь себя не в глазках его и носике (моему от меня перепал разве что кривой мизинец), а в его прошлом. Я сейчас – его прошлое, в котором он не помнит себя, которое будто не с ним еще случается.

Как я чувствую себя в роли матери? Как в глубине чужого сна. В той глубине, куда никогда потом не докопаться психологам, не достучаться возлюбленным, не вернуться ему самому.

Сейчас я с тем еще, кто запишет и не сотрет и на всю жизнь впитает, но никогда не расскажет – не научится говорить на языке этого, другого, который развивается, разовьется и забудет.