— Так не годится! Это будет необоснованная репрессия. Я такой подвергался в иные времена. Нужно разобраться.

Тогда старики подошли к Ксюше и стали её успокаивать:

— Не плачь. Лиса не иголка.

— Вызовем участкового.

— В Голландии из музея украли картину Рубенса, и то нашли…

— А в Англии почтовый вагон с миллионами увезли…

— В Америке у певца сынишку угнали… Нашли же! А чернобурую и подавно найдут!

Старики лучше всех во дворе знали, что творится на белом свете. Ксюша с интересом слушала и только охала.

Вокруг неё уже собралась толпа. Старики снова застучали фишками.

Я отошёл к подъезду, готовый в любую минуту смыться домой. Ко мне подошёл Гарик.

— Значит, лису можно, а клубнику нельзя? — сказал он. — И помалкивай!

Мне стало окончательно ясно, что это за человек, и я презрительно отвернулся от него.

А Ксюша уже немного успокоилась. Она с выражением рассказывала жильцам, как хитро я её отвлёк, а в этот момент «свистнули» лису и что сделал это наверняка «тюремщик» Пашка, потому что он «как раз проходил мимо».

— Он на обед шёл! Не наговаривайте! — крикнул я.

— Видали? Выгораживает! Зря таких выпускают! Лиса небось денег стоит! — Ксюша погрозила кулаком в сторону Пашкиного балкона.

У меня сердце заныло из-за Пашки. Он изо всех сил старался работать в бригаде моего отца, чтобы забылась его прошлая жизнь вора-карманника.

Я хотел пойти предупредить его и сказать, чтобы не обращал внимания, но было уже поздно: Пашка сам вышел из подъезда и на него, как на меня раньше, сразу все набросились:

— Ты слово давал!..

— Мы подписи собирали! Вызволили тебя!..

— Опять за старое!..