Хватит, не надо больше об этом думать. Все гораздо проще: бомбу нужно обезвредить до наступления темноты, чтобы открыть путь для продвижения наших войск. Этим делом должен был заняться Хао, «сапер номер один» — как звали его в части. Но Хао расхворался, и ему никак нельзя было поручать такое дело. Остался Лам, который неплохо наловчился взрывать скалы — тут уж он никому не уступит. Кого же посылать, как не его.

Когда эта мысль пришла ему в голову, Лам на какое-то мгновение похолодел от ужаса. Но уже в следующую минуту принятое решение полностью завладело им, и он почувствовал не ужас, а странный трепет, какую-то не вполне осознанную надежду… Нет, это была не надежда, а настойчивое желание, потребность сделать то, что свыше его сил — именно поэтому он сейчас уже не смог бы отказаться от внезапно принятого решения, оно завладело всем его существом, неотвязно-заманчивое, влекущее…

И только уложив в сумку мины и взвалив на плечо железную лопату, Лам по-настоящему осознал всю серьезность задания, которое ему предстоит выполнить. Все отделение было в сборе, за исключением Хао.

— Смирно!

Когда Тхан, выстроив отделение, чтобы попрощаться с Ламом, строгим голосом подал команду, Лам почувствовал, что от смущения и волнения лицо его зарделось и покрылось потом. Ему очень хотелось пошутить или хотя бы улыбнуться: к чему все эти церемонии? Он постарается быстро управиться — и мигом назад! Но всмотревшись в сурово-торжественные лица бойцов, Лам прикусил язык, слова застряли у него в горле. Вот они, его товарищи: командир отделения Тхан, неизменно серьезно относящийся к любому делу, но такой ребячливый в часы отдыха; Лак, который пришел к ним прямо из седьмого класса, — он вечно что-то мастерил, сверлил, пилил, за что по праву и получил кличку «инженер»; а вот Туан, самый веселый и озорной парень в отделении, с которым Лам обычно делится своими сердечными тайнами. Но странно, от его обычной насмешливости и говорливости сейчас не осталось и следа. Полные губы плотно сжаты — Ламу это кажется непривычным, — только чуть раскосые глаза часто-часто моргают, в них удивление и еще что-то невысказанное…

Величественный хребет Чыонгшон, покрытый густыми джунглями, гордо вздымается в лучах послеполуденного солнца. Темные стволы — за необыкновенную прочность древесины это дерево прозвали «железным» — упорно пробиваются сквозь густые, непроходимые заросли, причудливые сплетения ветвей и замшелых корней, которыми сплошь покрыты склоны гор. Верхушки деревьев теряются где-то в беспредельной вышине. В эту пору джунгли полны буйной жизненной силы. За десять с лишним дней непрерывных яростных бомбардировок уничтожены сотни вековых деревьев, выжжены целые бамбуковые рощи. И все же сейчас, в лучах заходящего солнца, завалы из мертвых деревьев с печальной жухлой листвой тонут в бескрайнем море яркой свежей зелени. А где-то рядом продолжается жизнь: травянистые лужайки вытоптаны проходившими здесь людьми, на сырой земле остались следы колес, и целые стайки пестрых бабочек то порхают над топкими болотными зарослями, то замирают разноцветным трепещущим ковром на зеленом бархате мхов.