Чуть подаваясь вперед, немного склонившись набок, голова эта выглядела крепкой и гладкой, хотя в подробностях своих – менее чем пригожей: орлиный нос был слишком толст в кончике, расстояние между глазами чересчур мало, губы слишком узки. Едва ли эти недостатки имели значение. Говорят же, что идеально одеваться – такое удовлетворение, какого не способна дать ни одна религия; и от этого человека даже в наших невыразительных окрестностях такое удовлетворение излучалось, как свет от нити накаливания. То, как он нес на себе свою элегантность, подразумевало властную учтивость по отношению к миру вокруг. Казалось, он измышляет само свое присутствие здесь, воображая себя в некоем высочайшем фарсе, поставленном для развлечения знающих друзей и самого себя.

Впечатление это, как выяснилось, содержало в себе толику истины. Несколько дней спустя на обратном пути с похорон мне стало известно, что мужчина, виденный мною на станции, – профессиональный актер, не особенно известный или преуспевающий, если не считать его вторичной карьеры: он появлялся на модных вечеринках как оплаченный статист. Мог обеспечить стильное присутствие, хорошо говорил (или же не очень хорошо), взимал разумную плату. Мне повезло увидеть его за работой – быть может, он ожидал даму, приезжавшую на север поездом, а его наняли ее сопровождать на вечер.

Мне стало легче, когда призрак этот объяснился. Меня он беспокоил больше, чем хотелось это признавать. Тогда мне было двадцатью годами меньше, и, несомненно, моя собственная неуверенность преувеличила воздействие актера. В то время у меня еще имелась надежда, что жизнь естественным путем порождает жизнь, что смерть, как бы опустошительны ни были все эти утраты, живым можно превозмочь или обойти, если только сами они остаются живы. Пусть было мне известно, что Морриса никогда не удастся заменить, расчет был на то, что память о нем раньше или позже сплющится, выживет лишь как напоминание о том времени, какое безопасно можно назвать прошлым.

Думалось, иными словами, что я всегда сумею оправиться. Для меня лишь началось постижение того, что мертвые остаются вековечно присутствовать средь нас, принимая облик ощутимых пробелов, которые исчезают, лишь когда мы, как нам и полагается, принимаем их в себя. Мы принимаем в себя мертвых; заполняем их пустоты нашим собственным веществом; сами становимся ими. Живые мертвые не принадлежат фантазийной расе, из них состоят насельники нашей земли. Чем дольше мы живем, тем многочисленней те манящие дыры, какие смерть открывает в наших жизнях, и тем больше мы добавляем к смерти внутри нас, пока наконец не начнем воплощать собою нечто иное. И когда мы в свой черед умрем, те, кто нас переживет, воплотят в себе нас, нас целиком, наши индивидуальные «я» и ту толпу мертвых мужчин и женщин, которую мы в себе носили.