Она смирилась с тем, что на это уйдет столько времени, сколько необходимо. Наконец ее лукавые глаза поймали взгляд Полин и показали на Уолтера, невинно склонившегося над тем, что делал. Если б только она могла подмигнуть! Но Полин и так все поняла. От понимания она залилась румянцем. Элизабет наблюдала, как она осознает, что впервые за двадцать пять лет она не подотчетна никому, кроме самой себя. Можно брать любого мужчину, какого пожелает, на столько, на сколько захочет. И Уолтер, этот любезный опасный гений, предложил себя в ее распоряжение под крышей дома ее сестры.

Произошедшее дальше ошеломило Уолтера. Полин его не просто соблазнила, но соблазнила вдвойне: свою доступность она нечаянно сдобрила презрением к мужчинам, которому ее научил ее собственный брак. Для Уолтера эта смесь оказалась неотразимой.

В начале сентября Мод позвонила Луиза Льюисон и сообщила, что последние три недели Фиби провела в Медицинском центре и состояние у нее по-прежнему критическое. На следующий день Мод выехала в Олбэни. Уолтеру трудно было принять это известие. Он знал, до чего тяжело болела Фиби, – в июне он сам отвозил ее в больницу. Он предполагал, что с тех пор за нею смотрят как полагается.

Он поговорил о Фиби с Элизабет, забыв, что они встречались. Описал, с какой гениальностью она воссоздала портрет.

– Под конец она о нем знала больше, чем я. Вы б ей очень понравились.

Через два дня он поехал в Олбэни, сразу после полудня. Оставшись одна на веранде, Элизабет размышляла о Фиби. Прежде она слышала, как все остальные сетуют на болезнь у человека настолько молодого. Для смертельной болезни разве один возраст чем-то лучше другого? Живые умирают во всех возрастах; смертный приговор вручается нам при рождении.

В мае, когда они познакомились, Фиби была так слаба, что Элизабет рассчитывала – она сейчас вся обмякнет, как Тряпичная Энн[155]. Тем не менее прежде ей досталось все время, какое было ей нужно на то, чтоб быть «Фиби». В пугающей худобе своей она по-прежнему была прекрасна, словно одинокая водоплавающая птица – ржанка, быть может (почему нет?), чопорный рогатый жаворонок, пусть даже Элизабет таких не видела.

Ей захотелось оказаться сейчас с Фиби. Элизабет считала, что и сама она запросто может быть обречена. Как ни верти, на ручках у Мод вечно сидеть она не станет; а что же касается дома, то надо бы сперва устроить дыхательную забастовку. Почему не привезти Фиби сюда – или самой не отправиться в Олбэни? Две умирающие женщины безумно пялятся друг на дружку… «Вот вам святое причастие!»