Все оборудование приказали оставить на месте. Поезд тронулся через двадцать минут после перехода. Саша вышел их купе в коридор, и заметил, как профессор направился в тамбур. Саша последовал за ним.

— Александр Николаевич, — тихо начал Саша под лязг вагонного железа внизу, — как вы думаете, что это значит?

Громов внимательно посмотрел на него.

— Это значит, что сейчас многое стоит на кону, — задумчиво ответил профессор, — окончательно решение, что делать с Троцким и его государством, видимо, еще не принято.

— А какие есть варианты?

Профессор усмехнулся.

— Разные. С такой ситуацией марксистская наука еще не сталкивалась, так что приходится импровизировать.

Громов невидящим взглядом смотрел в окно на проносящийся мимо летний пейзаж. Наконец, что-то обдумав, он повернулся к Саше и сказал:

— Как, по-твоему, в нашей стране принимаются важные решения?

— Ну, я не знаю… — Саша растерялся. Вроде бы простой вопрос, но он особо никогда над ним не задумывался. — Наверное, на съездах партии?

— На съездах можно обсуждать решения, выяснять мнение партийных организаций, голосовать, в конце концов. Но готовятся решения задолго до съезда. Кто их готовит?

— Товарищ Сталин и его ближайшие соратники?

Громов кивнул.

— Это уже ближе.

Лязг сцепки между вагонами порой заглушал слова, но профессор считал, что так даже лучше.

— Всегда есть разные варианты, просто потому что у наших руководителей разный опыт, разные представления, как и какими средствами решать проблемы, разное понимание стратегии. Раньше по важным вопросам разворачивались партийные дискуссии, но их давно уже не было.

Профессор замолчал. Саша тоже не знал, что сказать. Сцепка лязгнула, поезд начал намного притормаживать.

— Если нет гласного обсуждения, борьба мнений ведется другими способами, иногда… — Громов сделал паузу, — не самыми лучшими. Думаю, прямо сейчас мы вовлечены в эту борьбу.

— Но кто борется и с кем? — спросил пораженный Саша. — И зачем это? Разве мнение товарища Сталина не является решающим?

Громов улыбнулся.