Последними работами Козового, пришедшими к читателю, были его переводы из Малларме в сопровождении содержательной «Заметки от переводчика» в осеннем выпуске 1998 года журнала Мишеля Деги «Поэзия» (она кончается словами о внезапной смерти Иннокентия Анненского)[344] и большая подборка новых переводов от Гюго до Шара в антологии «Строфы века-2». Вадим мечтал о книге французской лирики XIX–XX веков в своих переводах, старался использовать любую минуту для работы над ней и в день, оказавшийся для него роковым, переводил для этой будущей книги Рембо…[345]
Каждого из нас не один год связывали с Вадимом Козовым свои отношения (это мы были разными, он во всем оставался собой). Мы благодарно помним встречи с ним в его гостеприимном парижском доме, в квартирах, где он останавливался в Москве, прогулки по улицам обеих столиц, жесты живых и интонации телефонных разговоров, храним присланные им письма и подаренные книги. Часть нашей жизни, которую мы думали пройти вместе с ним и дальше, теперь намертво отрезана; оставшаяся на ее месте пустота невосполнимо зияет и томит. Наше будущее станет – уже стало – иным, намного беднее. Это очень горько. Простите и прощайте, Вадим!
Четвертая проза
Четвертая проза
В том, что год за годом писал Александр Гольдштейн (1957–2006) и что теперь у нас на глазах стало завершенным целым, его и нашим литературным наследием, едва ли не в первую очередь поражала скорость роста, родовая черта поэта (Мандельштам в «Разговоре о Данте» писал про «быстроту и решимость» как отличительные знаки поэзии, залог ее особых качеств). Печатная жизнь Гольдштейна уместилась в десятилетие с небольшим. При этом ни одна из трех его книг, последовавших за дебютным и сразу же замеченным «Расставанием с Нарциссом» (1997), не была повторением – видимо, потому, что в каждой из них беспощадный к себе писатель снова набирал воздуха, отталкивался от уже сделанного и в неимоверном прыжке? нырке? усложнял задачу. Так получилось и в той, которая оказалась последней[346], – получилось вопреки жизненным обстоятельствам, на этот раз, казалось бы, пресекающим дух и непосильным для индивидуальной воли. Автор, написавший прежде «я люблю, когда все сгорает и мнится бессмысленным, в самом деле являясь таким» («Аспекты духовного брака», 2001), от роковых обстоятельств не отвернулся, но не стал и писать о смерти. Верный себе, он взялся писать смертью, открывая тем самым новые, немыслимые возможности не просто и не только для словесности, письма, хотя и такого достало бы не на одну судьбу, но для человека, для наших с вами способов чувствовать, навыков жить. Кто попробует отделить здесь поэтику от этики?