Монаха, однако, слова эти нисколько не удивили, и он ответил:

— Сеньор, орден наш зиждется на такой прочной основе, что до тех пор, пока мир остается таким, каков он сейчас, останется и он: знайте, что покуда на земле есть мужчины и женщины, братии нашей ничто не грозит.

Желая выпытать у него, что это за прочная основа, господин де Седан настойчиво стал его расспрашивать. Тогда после долгих извинений монах сказал:

— Раз вы на этом настаиваете, извольте, я скажу: знайте, сеньор, что мы пробавляемся глупостью женщин. До тех пор, пока на свете есть сумасбродные или глупые женщины, с голоду мы не умрем.

Госпожа де Седан, которая была очень горячего нрава, до такой степени рассердилась, что если бы рядом не было ее мужа, она непременно выместила бы свое негодование на монахе; после этого она твердо решила, что тот не получит обещанного поросенка. Но господин де Седан, видя, что францисканец не утаил от него правды, заверил его, что вместо одного поросенка он получит теперь двух, и сам послал поросят в монастырь.

— Вот, благородные дамы, как францисканец, уверенный в том, что женщины будут всегда к нему добры, нашел способ снискать милость и расположение мужчин: если бы он оказался притворщиком и льстецом, дамам это было бы еще приятнее, но это не было бы выгодно ни ему, ни его братии.

Не успела Номерфида кончить, как вся компания стала смеяться, и больше всех смеялись те, кто знал сеньора де Седана и его жену.

— Выходит, что монахам, которые проповедуют, вовсе незачем добиваться, чтобы женщины поумнели, — сказал Иркан, — женская глупость им только на пользу.

— Францисканцы вовсе и не стараются, чтобы женщины поумнели, — сказала Парламента, — они только хотят, чтобы они считали себя умными, — ведь от женщин суетных и безумных им не видать больших подаяний; те же, которые посещают их монастыри, перебирают четки с изображением черепа и ниже всех надвигают чепцы, считают себя самыми умными и добродетельными, в то время как в действительности они-то и безумны. Ибо залог своего спасения они видят в том, что верят г святость этих нечестивцев, которые кажутся им чуть ли не полубогами.

— Но кто же откажется им верить, — возразила Эннасюита, — ведь прелаты наши назначают их, чтобы проповедовать нам Евангелие и отпускать грехи?

— Да прежде всего те, — ответила Парламента, — кто убедился в их лицемерии и кто знает разницу между учением бога и учением дьявола.

— Господи Иисусе! — воскликнула Эннасюита. — Неужели вы думаете, что эти люди осмелятся проповедовать что-нибудь дурное?

— Не только думаю, — сказала Парламанта, — но я убеждена, что они не очень-то верят Евангелию. Я разумею дурных, потому что они не очень-то верят Евангелию. Я разумею дурных, потому что я знаю немало людей добрых, которые бесхитростно и с чистотой душевной проповедуют Священное писание и сами живут так, как должно, без непотребства, без тщеславия, без вожделения, в целомудрии, и праведность их — неподдельная и непритворная. Но этих далеко не так много, как первых, которых хоть отбавляй, а ведь по яблокам судят и о яблоне.