— Эх, кумушка, дорогая моя, да ведь это же была я.

— Как так ты? Она была в одной рубашке, и это было утром, часов около пяти.

— Клянусь тебе, дорогая, это была я, — ответила ей кума.

— Но они катались в снегу, — продолжала соседка, — а потом хватали друг друга за грудь, потом за другие места и так друг друга ласкали.

— Да, да, кумушка, это была я.

— Послушай, дорогая, но ведь я же видела, как потом на снегу они делали то, что, по-моему, и некрасиво и непотребно.

— Кумушка, — сказала ее подруга, — я же сказала тебе и говорю еще раз, что это была я, это я делала все, что ты говоришь, мы с муженьком моим развлекаемся иногда такой игрой. Уж будь добра, не сердись на это, ты же ведь знаешь, что мужей надо ублажать.

И добрая женщина ушла еще более довольная, что у нее такой муж, чем она была до разговора с соседкой. А когда обойщик вернулся к жене, она передала ему все, что о нем рассказала соседка.

— Ну вот видишь, милая, — ответил обойщик, — если бы ты не была женщиной порядочной и такой умницей, мы бы уже давно должны были расстаться. Но я надеюсь, что господь поможет нам и впредь жить в дружбе — во славу ему и на радость нам.

— Аминь, друг мой, — сказала жена, — я тоже надеюсь, что тебе на меня никогда не придется жаловаться.

— Благородные дамы, тот, кто после этого правдивого рассказа будет все же думать, что женщины хитрее мужчин, разумеется, впадет в ошибку, хоть, правды ради и чтобы быть справедливым и к мужу, и к жене, следует сказать, что один не лучше другой.

— Обойщик этот был отъявленным подлецом, — сказала Парламанта, — он обманывал и служанку, и жену.

— Вы, значит, плохо слушали эту историю, — возразил Иркан, — было же ясно сказано, что он в то же самое утро ублажил обеих, а это, по-моему, свидетельствует о крепости его духа и тела; он сумел сказать и сделать нечто такое, чем обе враждующие стороны были довольны.

— Это самое худое, — продолжала Парламента, — воспользоваться простодушием одной, чтобы ей солгать, и порочностью другой, чтобы совершить с нею грех. Но, разумеется, если бы он попал в руки такого судьи, как вы, его бы оправдали.

— Уверяю вас, — ответил Иркан, — что я никогда не возьмусь за столь большую и трудную задачу, но мне достаточно того, что вы мной довольны, я уже знаю, что не даром потратил время.

— Если сердце не находит удовлетворения во взаимной любви, — сказала Парламента, — ничто другое его уже не удовлетворит.

— В самом деле, я думаю, что на свете нет более тяжкой муки, чем любить и не быть любимым, — заметил Симонто.

— Чтобы быть любимым, — сказала Парламанта, — надо устремляться к тем, кто любит. Но часто больше всего любят именно тех женщин, которые сами не хотят ответить взаимностью, а те, кто наименее любимы, сами любят всего сильнее.