— Действительно, она совершила низость, которую нельзя простить, — сказала Уазиль, — ибо кто же может взять эту женщину под защиту, если против нее и господь, и ее честь, и даже сама любовь?
— Защитники у нее найдутся, — сказал Иркан, — это прежде всего наслаждение и безумство, самые ярые адвокаты дам.
— Если бы у нас не было еще и других адвокатов, кроме этих, — сказала Парламанта, — дело наше трудно было бы выиграть. Но те, над кем наслаждение одерживает верх, не заслуживают того, чтобы их называли женщинами, им больше пристало быть мужчинами, — там ведь и ярость и вожделение только прибавляют чести. Мужчина, который мстит своему врагу и убивает его, тем самым изобличает его во лжи, а сам выигрывает от этого во мнении общества. То же самое бывает и тогда, когда кроме своей жены он любит еще дюжину женщин. Но женская честь зиждется совсем на другом: на кротости, терпении и целомудрии.
— Вы говорите о женщинах скромных? — спросил Иркан.
— Да, потому что никаких других я не хочу знать, — ответила Паламанта.
— Если бы не было женщин сумасбродных, — сказала Номерфида, — мужчинам, которые хотят, чтобы им верили, очень уж часто приходилось бы лгать!
— Прошу вас, Номерфида, — сказал Жебюрон, — возьмите слово и, рассказывая о безумствах людей, которые действительно были, не забывайте, что вы все-таки женщина.
— Раз добродетель меня к этому понуждает и вы мне предоставляете слово, — ответила Номерфида, — я расскажу вам все, что знаю. Никто из всех присутствующих в своих рассказах не щадил францисканцев. А так как мне жаль их, я решила, что в истории, которую я вам расскажу, я буду говорить о них только хорошее.
Новелла сорок четвертая
Новелла сорок четвертая
За то, что францисканец не скрыл от него правду, господин де Седан[359] подал ему двойную милостыню, так что тот получил двух поросят вместо одного.
В дом к Седанам пришел однажды монах попросить у госпожи де Седан, происходившей из рода Круи, поросенка, ибо было заведено, что монастырь каждый год получал от нее в виде милостыни по одному поросенку. Господин де Седан, будучи человеком умным и обходительным, усадил святого отца с собою за стол и во время беседы сказал ему, чтобы вывести его на чистую воду:
— Святой отец, хорошо вам ходить да собирать подаяние, покуда никто вас не знает, но я боюсь, что как только проведают о вашем лицемерии, вам перестанут отдавать хлеб несчастных детей, который отцам их приходится зарабатывать в поте лица.