Слуга немедленно же выполнил распоряжение своей госпожи. И когда он расхаживал со своей лошадью по базарной площади, держа в руках кошку, один дворянин, который еще раньше видел эту лошадь и хотел ее купить, спросил его, сколько он за нее просят.

— Один дукат, — ответил слуга.

— Нечего надо мной смеяться, — сказал дворянин.

— Уверяю вас, ваша милость, — настаивал слуга, — вы должны заплатить за нее один дукат, только вместе с ней вам придется купить и кошку, а за нее мне следует девяносто девять дукатов.

Тогда дворянин, которому эта цена показалась подходящей, сразу же заплатил слуге один дукат за лошадь и девяносто девять за кошку, как тот и просил, унес кошку и увел лошадь. Слуга же доставил вырученные деньги своей госпоже, которая была премного этим довольна; дукат, полученный за лошадь, она тут же раздала нищим, выполняя волю покойного мужа, а все остальные оставила себе и детям.

— Как вы думаете, может быть, эта женщина была разумнее, чем ее муж, — ее ведь беспокоили и совесть, и благополучие семьи?

— Мне кажется, мужа своего она действительно любила, сказала Парламанта, — просто она понимала, что перед смертью люди чаще всего выживают из ума; и зная, какова была его воля, она решила истолковать эту волю на пользу детям, что, по-моему, весьма разумно.

— Как, — воскликнул Жебюрон, — не исполнить волю покойного друга — это, по-вашему, не преступление?

— Ну, разумеется, преступление, — сказала Парламента, — если только завещатель в твердой памяти и не совершает никакого безумия.

— Стало быть, вы считаете безумием отказать свои деньги церкви и бедным нищим?

— Я вовсе не считаю безумием, — сказала Парламанта, — когда человек, умирая, раздает бедным все богатства, которыми господь его наделил. Но я не считаю, что он очень мудр, если он раздает как милостыню то, что ему не принадлежит. Вы ведь видите, что самые жадные ростовщики воздвигают самые красивые и роскошные часовни в надежде умилостивить бога десятью тысячами дукатов, истраченных на постройку этих зданий, и расплатиться с ним за те сто тысяч, которые они награбили. Как будто господь совсем не умеет считать!

— В самом деле, я много раз удивлялась, — сказала Уазиль, — как это люди думают умилостивить господа подношениями, которые Христос сам в земной своей жизни не одобрял: постройкой величественных зданий, позолотою, росписью и картинами. Но если бы они вникли в слова, некогда сказанные господом,[382] что единственным истинным приношением он почитает сердце смиренное и чистое, и в то, что говорит апостол Павел[383] — что каждый из нас и есть тот храм, в котором господу угодно пребывать, — они бы пеклись при жизни, чтобы совесть у них была чиста, и не стали бы дожидаться того часа, когда человек уже не может сотворить ни добра, ни зла, а паче всего не заставляли бы тех, кто остается в живых, раздавать милостыню людям, которых сами они при жизни не удостаивали даже взглядом. Но того, кто видит сердце человеческое, обмануть нельзя, он будет судить их не только по их делам, но и по вере их и по милосердию.