— Почему же тогда, — спросил Жебюрон, — и францисканцы, и все нищенствующие монахи только и твердят нам, когда мы при смерти, чтобы мы заботились об их монастырях, обещая, что помогут нам попасть в рай, хотим мы этого или нет?
— Как, Жебюрон! — воскликнул Иркан. — Вы, должно быть, забыли, сколько вы же сами рассказывали нам плохого о францисканцах, если спрашиваете: «Неужели эти люди способны на ложь?» Говорю вам, нет на свете больших лжецов, чем они. Не будем особенно упрекать тех, которые пекутся о благе всей своей обители, но ведь есть среди них и такие, которые забывают проданный ими обет нищеты и думают только о том, чтобы удовлетворить свою жадность.
— Мне кажется, Иркан, что вы знаете такого монаха, — сказала Номерфида, — и если история эта стоит того, расскажите ее.
— Хорошо! — согласился Иркан. — Хоть мне и неприятно говорить об этих людях, потому что я причисляю их к разряду тех, о ком Вергилий сказал Данте:[384]
но для того чтобы вы увидели, что, расставаясь со своей мирской одеждой, они не расстаются со своими страстями, я расскажу вам об этом монахе.
Новелла пятьдесят шестая
Новелла пятьдесят шестая
Одна благочестивая дама обратилась к монаху-францисканцу с просьбой найти мужа для ее дочери и обещала дать за ней такое большое приданое, что святой отец, надеясь завладеть деньгами, предназначавшимися ею для будущего зятя, выдал девушку замуж за своего младшего собрата — монаха, который каждый вечер являлся к ним в дом, чтобы поужинать и провести ночь с женой, наутро же, переодевшись студентом, возвращался к себе в монастырь. Однажды жена узнала его в монастырской церкви, где он служил мессу, и показала его матери. Та сначала ни за что не хотела верить, что это ее зять, но когда ночью они сорвали с него шапочку, она увидела на голове у него тонзуру и убедилась, что дочь ее права и святой отец ловко их обманул.