— Дорогой, — сказал Кекец, — ты видишь народный обычай? До семи утра, если ты вчера пил, можно выпить немного водки и съесть хаши. Такой специальный суп.
Меж тем напитавшиеся вставали из-за столов с видом людей, выполнивших спозаранку важную государственную работу. Наверное, шли бриться.
— А после семи? — рассеянно спросил Рощапкин. — А не водки?
— Только до семи и только немного водки. Иначе алкоголист, — убежденно сказал Кекец. — И обязательно хаши.
Официант быстро принес и миски и графинчик. Даже на глаз было видно, какой он холодный.
— Такой обычай, — повторил Кекец, наливая водку. — И ни один грузин еще от этого обычая не умер.
Они выпили, и Рощапкин с наслаждением начал есть острое горячее хаши.
— Ты в отпуске? — спросил Кекец.
— Да, — твердо сказал Рощапкин.
— А мне на работу. Я банщик. Людей мою. Серные воды знаешь?
— Читал у Пушкина.
— О! — Кекец торжественно поднял палец. — У нас каждый банщик это читал.
Улицы наполнялись дневным зноем, С достоинством шли тщательно выбритые мужчины, смуглые женщины с продуктовыми сумками. Звенел смех, мчались куда-то пацаны с завязанными на животе полами ковбоек. Закоулками старого города они вышли к Куре.
На отвесных скалах на той стороне реки стояли кирпичные дома, и балконы домов висели над бездной, торчали развалины не то крепости, не то церкви, а перед крепостью над рекой сидел на коне атлетический бронзовый воитель, без рубашки, но при мече. Красивый и гордый парень был этот воитель. И Рощапкин дрогнул, увидев, что он смотрит на раскинувшийся внизу город, древний Тифлис, преемник картлийской столицы Мцхеты, смотрит на реку Куру, на землю, где шли железные легионы Помпея, куда рвались персы-огнепоклонники и восточноримское христианство, где шли монголы и аббасиды, а земля жила, и великий Пушкин оставил здесь часть своего сердца, а редкий человек Грибоедов оставил здесь свой прах.
Кекец отправился служить человечеству под вывеску «НАРОДНЫЕ БАНИ», Рощапкин ненадолго пошел в противоположную сторону, где еще раньше заметил две церкви: одна была из дикого циклопического камня и полуразрушена, а перед второй, сразу за неприглядной стеной жилого дома, начинался зеленый заборчик, газон, и сквозь газон вела бетонная тропка, вообще все было как на даче рачительного хозяина: подкрашено, подмазано и виден неусыпный хозяйский глаз.
В заброшенной церкви пахло пустотой и мышами. Века ничего не могли поделать с окатанной речной булыгой, они выедали только цемент, да рассыпаться начали кирпичные угловые башенки. Позеленевшая медная вывеска извещала, что церковь эта старая, VIII век, и строить ее начал Баграт, а закончил Вахтанг. Рощапкин подумал о том, догадался ли, нашел ли время Баграт положить первый камень, оставив работягам доделывать остальное, или просто