Бедный дядя Уильям был в восторге, что я наконец-то проявляю интерес к имущественным делам, и начал расписывать, какая у нас есть земля и где. Ее оказалось гораздо больше, чем я ожидал, хотя все участки были скромные: семь акров на окраине Далласа, две парковки в Северной Калифорнии, десять акров сельскохозяйственной земли возле города Охай, к северу от Лос-Анджелеса. “Твой дедушка всю жизнь покупал дешевую землю на материке”, – сказал Уильям с такой гордостью, как будто это он сам ее покупал.

В конце концов я был вынужден его перебить. “А на Гавай’ях что? – спросил я, и когда он вытащил карту Мауи, я снова вмешался: – Конкретно – О’аху”.

И снова я удивился. Кроме нашего дома в Маноа, было два обшарпанных многоквартирных здания в Вайкики, три помещения на первом этаже вплотную друг к другу в Чайнатауне, маленький домик в Каилуа и даже церковь в Лаи. Я ждал, пока дядя Уильям описывал круг по штату против часовой стрелки, от юга Гонолулу и дальше, и жалел его, как никогда раньше не жалел, за эту нежность в голосе, за гордость, которую он испытывал за чужую землю.

Уильяма я жалел, а к себе самому испытывал отвращение. Что я сделал, чтобы хоть что-нибудь из этого заслужить? Ничего. Деньги – мои деньги – и правда росли на деревьях; на деревьях, и на полях, и среди бетонных коробок. Их собирали, очищали, пересчитывали, убирали на хранение, и стоило мне захотеть – прежде чем я успевал захотеть, – кипы банкнот появлялись передо мной, больше, чем мне хотелось, чем мне пришло бы в голову захотеть.

Я молча сидел и слушал дядю Уильяма, пока он наконец не сказал:

– И вот еще участок в Хау’ула.

И тут я выпрямился и наклонился вперед, глядя на карту острова, по которой он нежно проводил кончиками пальцев.

– Чуть больше тридцати акров, но бесполезный клочок земли, – сказал он. – Слишком засушливый и маленький для фермерства, слишком далеко от всего, чтобы там заводить усадьбу. Пляж тоже так себе – каменистый, кораллов многовато. Дорога грунтовая, штат не собирается тянуть туда асфальт. Соседей нет, ресторанов нет, магазинов нет, школ нет.

Он расписывал все недостатки участка, пока я в конце концов не спросил:

– Так зачем оно нам вообще нужно?

– А! – улыбнулся он. – Такая фантазия была у твоего дедушки, а отец относился к его фантазиям снисходительно и продавать не стал. Да-да, – сказал он, приняв выражение моего лица за гримасу удивления, – твой папа мог быть очень сентиментален. – Он снова улыбнулся, покачал головой и добавил: – Липо-вао-нахеле.

– Что-что? – переспросил я.

– Так твой дедушка называл этот клочок, – ответил Уильям. – Дословно – “Темный лес”, но он это переводил как “Райский лес”. – Он взглянул на меня. – Удивляешься, почему тогда не “Нахелекулани”? – спросил он, и я пожал плечами. Дядя Уильям знал гавайский намного лучше меня; дед оплатил его обучение языку, когда тот был студентом и только начинал работу в семейной фирме. – В принципе ты прав, но твой дед Кавика объяснял, что это такое ленивое гавайское слово, составленное из нескольких, что это как назвать землю, не знаю, Кавикакулани. Кавикакулани: Райский Дэвид.