Он сказал, что хочет мне кое-что показать, и мы вышли из машины и куда-то пошли. Мы были где-то на самой северной оконечности острова – судя по окружавшей нас пустоте. Мы стояли среди огромного пространства нескошенной, высушенной на солнце травы, и вокруг не было ничего – ни домов, ни других строений, ни автомобилей. За спиной поднимались горы, перед нами простирался океан.

– Пойдем к берегу, – сказал Эдвард, и я последовал за ним.

Мы шли по ухабистой песчаной тропинке, никаких асфальтированных дорожек вокруг не было. Высокая трава стала редеть и в конце концов уступила место песку, и вот мы оказались на пляже, где волны бились о берег, откатывались назад и бились снова.

Не могу тебе объяснить, почему все это выглядело таким чужим. Может быть, из-за отсутствия людей – хотя тогда на острове еще были места, куда можно было отправиться и оказаться в полном одиночестве. Но эта местность казалась особенно уединенной, уединенной и покинутой. Хотя я не мог – и сейчас не могу – сказать почему: вокруг был песок, трава, горы, те три сущности, которые есть почти в любой точке острова. Деревья – пальмы, саманеи, панданы, акации – были такие же, как у нас в долине, и стебли геликонии тоже. Но все было необъяснимо иным. Позже я буду пытаться убедить себя, что, увидев этот клочок земли, я сразу понял, что вернусь туда, но это фантазия. Скорее наоборот – с учетом того, что там потом происходило, я стал помнить его иначе, как место, у которого есть какое-то значение, хотя в тот момент я не увидел ничего особенного, просто кусок незанятой земли.

– Ну как тебе? – спросил наконец Эдвард, и я посмотрел на небо.

– Красиво, – ответил я.

Он медленно кивнул, как будто я поведал что-то мудрое.

– Оно твое, – сказал он.

Он нередко так говорил, показывая из окна машины на пляж, где дети бегали по песку и запускали воздушных змеев, или на парковку, или когда мы ходили по Чайнатауну: эта земля – твоя, говорил он, и иногда это значило, что она моя из-за моих предков, а иногда – что она моя, потому что она и его тоже, и земля принадлежит нам, потому что мы гавайцы.

Но когда я обернулся к нему, я увидел, что он на меня внимательно смотрит.

– Эта земля – твоя, – повторил он. – Твоя и Кавики. Смотри, – сказал он, прежде чем я успел открыть рот, и вытащил из кармана бумагу, которую быстро развернул и протянул мне. – Я сходил в архив кадастрового учета в мэрии, – возбужденно сказал он. – Посмотрел данные вашей семьи. Эта земля принадлежит тебе, Вика, – она была собственностью твоего отца, а теперь она твоя.