Ну и вот прошлым вечером, когда нас пригласили на ужин – чего я уже некоторое время опасался, – я попробовал поначалу отговориться малышом. Он всю осень постоянно простужался – дни были жаркие, потом прохладные, потом опять жаркие, и крокусы, которые в прошлом году расцветали в октябре, стали распускаться в сентябре, а сливовые деревья – в октябре, так что он кашлял и чихал несколько недель. Но потом ему стало получше, он уже был не такой бедненький, к тому же Натаниэль нашел удачного бэбиситтера, и, по правде говоря, аргументов у меня не было. Так что вчера вечером мы вызвали такси и поехали в центр к Обри и Норрису.

Я не то чтобы ясно представлял себе, что за люди Обри и Норрис, – только что это какие-то сомнительные личности, которые мне заранее не нравятся. А, и белые – я ожидал, что они белые. Но ошибся. Дверь открыл очень красивый блондин лет пятидесяти с небольшим, в костюме, и я выпалил:

– Вы, должно быть, Обри, – после чего за моей спиной Натаниэль смущенно захихикал.

Мужчина улыбнулся.

– Увы, – сказал он. – Нет, я Адамс, дворецкий. Проходите, проходите – они вас ждут наверху, в гостиной.

Мы поднялись по блестящей лестнице темного дерева; я злился на Натаниэля, которого я смутил, и вообще смущал, а Адамс провел нас через две пары полураскрытых двойных дверей из того же атласного дерева, и двое мужчин поднялись нам навстречу.

Я знал от Натаниэля, что Обри шестьдесят пять, а Норрис на несколько лет младше, хотя у них обоих были такие вневозрастные, сияющие лица, какие бывают у очень богатых людей. Только десны их выдавали: у Обри они были темно-пурпурные, а у Норриса серовато-розовые, как истертый ластик. Еще одним сюрпризом был цвет их кожи: Обри был черный, а Норрис – азиат… и что-то еще. Вообще-то он был немного похож на моего деда, и я не успел сдержать себя и снова выпалил:

– Вы не с Гавай’ев?

Снова послышалось смущенное хихиканье Натаниэля, к которому присоединились и Норрис и Обри.

– Натаниэль спросил у меня то же самое, когда мы познакомились, – сказал Норрис, нисколько не обидевшись. – Но нет, боюсь, что нет. Простите, что не соответствую ожиданиям, – я просто темнокожий азиат.

– Не просто, – сказал Обри.

– Ну, отчасти индиец, – сказал Обри. – Но индиец – это азиат, Об. – И обращаясь ко мне: – По отцу я индиец и англичанин, а мать была китаянка.

– Моя тоже, – сказал я как идиот. – Гавайская китаянка.

Он улыбнулся:

– Я знаю. Натаниэль нам говорил.

– Садитесь, садитесь, – сказал Обри.

Мы послушно сели. Адамс вернулся со стаканами, мы немного рассказали про малыша, потом опять появился Адамс и объявил, что ужин сейчас подадут; мы встали и отправились в столовую, где стоял небольшой круглый стол, покрытый чем-то, что я в первое мгновение с замиранием сердца принял за покрывало-капу. Взглянув на хозяев, я увидел, что Обри мне улыбается.