Короче, ты понял: на фоне этого нам срезают финансирование. Неужели они вообще ничего не соображают и думают, будто это последняя такая вспышка? Существует непроговоренное, но упорное убеждение, что болезни возникают где-то там, и поскольку у нас есть деньги, ресурсы и разветвленная исследовательская инфраструктура, мы сможем остановить любую будущую болезнь, прежде чем дела “станут плохи”. Но что значит “плохи” и как они себе представляют эти героические действия, если мозгов и ресурсов будет меньше? Я не из тех ученых – вроде Уэсли, благослови Господь его съежившуюся душу, – которые за каждым поворотом видят апокалипсис, которые едва ли не с восторгом предрекают неизбежность “полного краха”. Но мне все равно кажется, что это дикая глупость – реагировать на вспышку уменьшением ресурсов, как будто, задушив решение, мы задушим проблему и она больше вообще не возникнет. Мы так привыкли ко всем этим вспышкам, что как будто забыли: незначительных вирусов вообще-то не бывает, есть такие, чье поступательное движение удается быстро остановить, и есть такие, чье не удается. Пока нам везло. Но везение не бывает бесконечным.

Так обстоят дела в лаборатории. Дома тоже не то чтобы все идеально. Натаниэль наконец нашел работу, и слава богу, а то мы уже почти бросались друг на друга. Когда он заперт в ненавистной квартире, он ярится оттого, что за весь день ни с кем не познакомился, и хотя, как ты знаешь, он всячески старается себя занять, работает на общественных началах у малыша в школе и в приюте для бездомных – туда он ходит по утрам каждый четверг и готовит еду, – он чувствует себя (как он выражается) “бесполезным и бессмысленным”. Он, конечно, понимает, что работу по специальности ему не найти, но на то, чтобы принять этот факт, а не просто сказать, что он его принимает, ушло почти два года. В общем, теперь он преподает изобразительное искусство четвероклассникам и пятиклассникам в маленькой дорогой школе в Бруклине, у которой невысокий рейтинг – на нее в основном клюют родители с туповатыми детьми и большими деньгами. Натаниэль раньше никогда не преподавал, ездить туда – утомительное мероприятие, но теперь он гораздо счастливее. Его взяли в последний момент, чтобы заменить учительницу, которая уволилась прямо посреди четверти – у нее диагностировали рак матки в третьей стадии.

Одно из неожиданных следствий всей этой ситуации – что я на работе и доволен жизнью, а Натаниэль дома и недоволен – в том, что они с малышом существуют как бы совершенно отдельно от меня и всех моих дел. Ну, Натаниэль всегда был основным родителем у малыша, но в течение прошлого года что-то сдвинулось еще сильнее, и я постоянно сталкиваюсь с тем, что их отношения меня некоторым образом исключают, что я так или иначе многого не знаю об их повседневном быте. Это проявляется в мелочах: когда за ужином они обмениваются остротами, которые я не понимаю, а они иногда даже не пытаются объяснить (я смутно обижаюсь, ничего не спрашиваю, и за это мне потом бывает стыдно); или когда я из чувства вины покупаю для малыша подарок, фиолетового жестяного робота, и вручаю его, но тут выясняется, что фиолетовый – больше не любимый его цвет, что теперь он любит красный, это сообщается мне нетерпеливо-расстроенным тоном, который ранит меня сильнее, чем следовало бы.