– Ему все равно непросто, – сказал я. – Другой язык, другая среда, другие обычаи…

– Простите, доктор Гриффит, – перебила она. – Не мне вам говорить, что Дэвид очень, очень способный ребенок. – Она посмотрела на меня сурово, как будто это я виноват в способностях малыша. – Но ему все время трудно контролировать свои эмоции – это же не первый наш такой разговор. И у него есть определенные… трудности с социализацией. Ему нелегко воспринимать определенные правила, принятые в обществе.

– Мне тоже было нелегко в его возрасте, – сказал я. – Мой муж говорит, что это и теперь не изменилось. – Я улыбнулся, а она нет.

Она вздохнула, подалась вперед, и что-то исчезло с ее лица – наверное, профессиональная маска.

– Доктор Гриффит, – сказала она. – Я за Дэвида беспокоюсь. В ноябре ему исполнится десять; он прекрасно понимает последствия своих поступков. Ему осталось здесь лишь четыре года, потом он пойдет в старшие классы, и если он не научится прямо сейчас, прямо в этом году, взаимодействовать с ровесниками… – Она вздохнула. – Вам учитель говорил, что произошло?

– Нет, – признался я.

И она рассказала. Вкратце: есть группа мальчишек – не спортивных, не миловидных, это ж дети ученых, что с них взять, – которые считаются “популярными”, потому что делают роботов. Малыш хотел к ним присоединиться и пытался тусоваться с ними за обедом. Но они его отшили – несколько раз (“Уважительно, поверьте. Мы никакого грубого обращения не терпим”), и тогда, видимо, малыш вытащил шприц и сказал главарю этой группы, что заразит их вирусом, если они не дадут ему присоединиться. На глазах у всего класса.

Когда я это услышал, меня охватили два противоположных чувства. Во-первых, я был в ужасе, что мой ребенок угрожал другому ребенку – и не просто угрожал, а угрожал, по его словам, болезнью. А во-вторых, у меня сердце разрывалось. Я винил и виню в одиночестве малыша ностальгию, но правда в том, что даже на Гавай’ях у него не было своей компании. Кажется, я никогда тебе этого не рассказывал: однажды, когда ему было три года, я увидел, как он подошел к другим детям на площадке, которые играли в песочнице, и спросил, можно ли поиграть с ними. Они согласились, и он влез в песочницу, но в тот же момент они вскочили и убежали кататься с горки, оставив его в одиночестве. Они ничего не сказали, не обзывали его, но как можно было понять это иначе, чем что они его отвергли? Ведь так и было.

Но хуже всего было то, что произошло потом. Он сидел в песочнице, смотрел им вслед, а затем стал тихо играть сам с собой. Каждые несколько секунд он оглядывался в их сторону, надеясь, что они вернутся, но они не возвращались. Минут через пять я просто не выдержал, пошел забрал его, сказал, что куплю ему мороженое, только пусть папе не говорит.