Все молчали и, сосредоточенно нахмурившись, слушали радио. Я поставила поднос с новыми мизинчиками в чашках Петри на край стойки, и один из кандидатов нетерпеливо замахал рукой, чтобы я уходила; остальные даже не подняли глаз от блокнотов, в которых они что-то записывали, то прерываясь, чтобы послушать дальше, то возвращаясь к своим заметкам.

Я вернулась с мышами к себе и стала наблюдать за учеными через окно. Вся лаборатория замерла. Даже доктор Уэсли, который заперся в кабинете, слушал, хмуро уставившись в свой компьютер.

Минут через двадцать трансляция, по-видимому, закончилась, потому что все сняли наушники и поспешили в кабинет доктора Уэсли – даже кандидаты, которых обычно на такие совещания не допускали. Увидев, что они выключили радио, я пошла в их отсек и начала переставлять пустые чашки Петри на поднос, хотя это и не входило в мои обязанности. И тут я услышала, как один из кандидатов спросил другого: “Думаешь, правда?”, а тот ответил: “Блядь, надеюсь, что нет”.

Потом они ушли в кабинет, и больше я ничего не слышала. Но я видела, как доктор Уэсли что-то говорил, а остальные с мрачным видом кивали. Тогда я испугалась, потому что обычно, когда случалось что-то плохое – например, когда обнаруживался новый вирус, – ученые были не испуганные, а взбудораженные.

Но на этот раз у них были встревоженные и серьезные лица, и когда по дороге в туалет во время перерыва я проходила мимо других лабораторий на нашем этаже, там тоже никого не было видно, кроме технических сотрудников, которые, как всегда, ходили туда-сюда, прибирались и подготавливали рабочее пространство, потому что ученые собрались в кабинетах старших исследователей и обсуждали что-то за закрытыми дверями.

Я ждала и ждала, но все по-прежнему оставались в кабинете доктора Уэсли и разговаривали. Стекло было звуконепроницаемое, и я ничего не слышала. Я уже опаздывала на шаттл, поэтому написала записку доктору Моргану, объяснив, что ухожу, и положила ее ему на стол на случай, если он будет меня искать.

Мне понадобилась еще неделя, чтобы в общих чертах понять, что именно передавали по радио, и эти дни были очень странными. Обычно мне удается выяснить нужную информацию довольно быстро. Научным сотрудникам не рекомендуется сплетничать и обсуждать работу вслух, но они все равно это делают, хотя и шепотом. Их неосторожность мне выгодна – как и то, что они почти никогда меня не замечают. Иногда это меня расстраивает, но чаще всего бывает очень кстати.

Просто слушая внимательно, я узнала множество вещей. Например, я узнала, что остров Рузвельт на Ист-Ривер был одним из первых центров перемещения в городе во время пандемии 50 года, потом стал лагерем для заключенных, а когда там развелись крысы – разносчики инфекции, правительство перенесло этот лагерь на остров Говернорс дальше к югу, где раньше был лагерь беженцев. Потом поступило указание разбросать на острове Рузвельт отравленный корм, что позволило уничтожить крыс, и с тех пор там никто не бывал, кроме работников крематория. Я узнала, что доктор Уэсли регулярно ездит в Западные колонии, где правительство построило большой исследовательский центр, и там, в подземном хранилище, хранятся образцы всех известных науке микробов в мире. Я узнала, что в ближайшие пять лет правительство ожидает сильную засуху и что где-то в стране есть группа ученых, которые пытаются выяснить, как вызывать дождь на большой территории.