Я не претендую разгадать загадку «северного сфинкса», а лишь осмелюсь высказать вполне правдоподобную версию. Почему бы не предположить, что Александр Павлович был совершенно искренен в своих либеральных мечтаниях, просто не они составляли его главную страсть, его сокровище? Он отдавал должное духу времени и запавшим в душу наставлениям Лагарпа, но и только. Оказавшись на престоле, он скоро почувствовал властный соблазн внешнеполитического лидерства. Его первенство в России было неоспариваемой данностью, достигнуть первенства в Европе — заманчивой и рискованной игрой, где предстояло столкнуться с соперником такого масштаба, что выигрыш гарантировал вечную славу. Тот азарт, с каким российский император создавал антинаполооновские коалиции и рвался войти в Париж, несравним, конечно, с вялостью его реформаторства. Но, повторяю ещё раз, это вовсе не значит, что последняя изначально планировалась как театр утончённого лицемерия, нет, она, безусловно, считалась крайне важным делом, но делом, с которым можно не торопиться. Ибо оно предвещало длинные будни чёрной, неблагодарной работы, не сулившей быстрых и блестящих лавров. Это были такие авгиевы конюшни, которые за один день не очистишь, куда заманчивее сразить девятиголовую гидру! А после падения грозного супостата не менее захватывающе устраивать послевоенную Европу, создавать новую веху в её истории — Священный Союз. Ну а потом произошёл психологический надлом, и сил ни на что не осталось.

Приведём свидетельство человека, близко знавшего императора, — князя Адама Чарторыйского. Он неоднократно говорит в своих мемуарах о расплывчатости и противоречивости либеральных воззрений венценосного друга, о том, что его вольнолюбивая риторика плохо сочеталась с его же прирождённым властолюбием: «Александр не мог никогда устоять перед тем, что называют „прекрасными фразами“; чем туманнее они были, тем легче он их воспринимал, так как чувствовал в них нечто сродное своим мечтам, отличавшимся тем же важным недостатком — неопределенностью… Великие мысли об общем благе, великодушные чувства, желание пожертвовать ради них своими удобствами и частью своей власти и даже в целях более верного обеспечения будущего счастья людей, подчинённых его воле, совсем сложить с себя неограниченную власть, — всё это искренне занимало… императора…, но это было скорее юношеским увлечением, нежели твёрдым решением зрелого человека. Императору нравились внешние формы свободы, как нравятся красивые зрелища; ему нравилось, что его правительство внешне походило на правительство свободное, и он хвастался этим. Но ему нужны были только наружный вид и форма, воплощения же их в действительность он не допускал. Одним словом, он охотно согласился бы дать свободу всему миру, но при условии, что все добровольно будут подчиняться исключительно его воле».