По мнению проницательного Жозефа де Местра, Александр «основывает всю свою политику на понимании того, что в его распоряжении нет талантов», но «ничего так не боится, как именно таланта, и не желает ни искать оных, дабы восполнить недостачу, ни терпеть их возле себя». «…Государь… не хочет иметь людей с дарованиями… способности подчинённых ему неприятны», — так думал и один из его ближайших сотрудников В. П. Кочубей. Боязнь быть кем-то заслонённым — даже потенциально — видна и в той таинственности, которой император окутал проблему престолонаследия. «Намеченный в преемники, Николай не только не был объявлен наследником, но не получил и подготовки к будущей роли правителя ни постановкой его образования, ни участием в государственных делах [не был даже назначен членом Госсовета. — С. С.]… заготовленным актам о престолонаследии придан характер посмертных распоряжений, которые будут опубликованы только когда их автор ляжет в могилу и, стало быть, перестанет быть носителем власти»[525]. Открыто легализованный преемник, очевидно, казался в перспективе самостоятельным политическим субъектом, умаляющим полноту самодержавной власти.

В сравнении со своим экстравагантным батюшкой Александр Павлович, конечно же, казался воплощённой кротостью, «ангелом», как его часто величали и в стихах, и в прозе. Греч, правда, утверждал, что «он был добр, но притом злопамятен; не казнил людей, а преследовал их медленно со всеми наружными знаками благоволения и милости; о нём говорили, что он употреблял кнут на вате». Но в иных случаях «ангел на троне» мог использовать и «кнут без ваты». Можно вспомнить трагическую судьбу остзейского барона Т. Е. фон Бока, направившего в 1818 г. императору крайне дерзкое письмо с критикой его политики, без всякого суда запертого за это в Шлиссельбургскую крепость и сошедшего там с ума (выпущен только при Николае I). Угодил в тот же Шлиссельбург на полгода и также безо всякого суда в 1820 г. В. Н. Каразин, утомивший самодержца своими многочисленными проектами и поучениями. В 1822 г. на заседании Академии художеств вице-президент А. Ф. Лабзин в резкой форме возразил против избрания в почётные члены крупных чиновников (Аракчеева, Гурьева и Румянцева). Узнав об этом, разгневанный государь отдал распоряжение об отставке и высылке Лабзина из столицы — в симбирской ссылке тот и умер. Напомним, что в 1820 г. Пушкину первоначально грозила ссылка не на Юг, а в Сибирь.

Не фигуральный «кнут на вате», а вполне реальные шпицрутены опускались на спины не только участников бунтов в Семёновском полку и в военных поселениях, но и бесчисленного количества чем-либо провинившихся армейских нижних чинов. «Строгость наказаний доходила… до ужасных размеров. Прежде чем собирали войска на ученье, привозили на плац целые возы розог и палок; кулачная расправа была самою умеренною из мер наказаний» (П. А. Вяземский). Но не только армия, «[ч]уть ли не вся Россия стоном стонала под ударами. Били в войсках, в школах, в городах и деревнях, на торговых площадях и в конюшнях, били и в семьях, считая битьё какою-то необходимою наукою-учением. В то время действительно, кажется, верили, что один битый стоит двух небитых и что вернейшим средством не только против всякого заблуждения и шалости, но даже и против глупости, чуть ли не идиотизма было битьё. Вероятно, вследствие этого убеждения палка гуляла и по старому, и по малому, не щадя ни слабости детского возраста, ни седины старости, ни женской стыдливости» (А. К. Гриббе). Конечно, эти зверства не могли нравиться гуманному венценосцу, но он ничего не сделал, чтобы они прекратились. Как-то император сказал командиру гвардейского корпуса Ф. П. Уварову: «Выезжая сегодня в город, я обогнал лейб-гренадерский батальон, шедший на ученье, и с ужасом увидел, что за батальоном везут воз палок [шпицрутенов]». На это Уваров отвечал, что без этого, к прискорбию, обойтись нельзя. Тогда государь сказал ему: «Вы хоть бы приказали прикрыть эти палки рогожею». Этот разговор, возможно, апокрифичен, но очень точно передаёт особенности александровского «либерализма». А возвращаясь к «кнуту на вате», следует заметить, что страшное наказание кнутом, «который вырывает куски мяса» (М. А. Дмитриев), назначавшееся по ста с лишним видам преступлений, в правление ученика Лагарпа так и не было отменено. Хотя и действовал в Москве Высочайше учреждённый Комитет 1817 года об отмене наказания кнутом и вырыванием ноздрей (последняя экзекуция всё же была упразднена).