А вот свидетельство петроградского наблюдателя, крупного чиновника МИД В. Б. Лопухина: «Развал ширился. Росли, раздражая особенно городскую часть населения, продовольственные затруднения. Бестолковые распоряжения неспособного, растерявшегося правительства их только усугубляли. В тылу армий царил хаос.
Снабжения и снаряжения недоставало. Бойцам осточертели окопы. Ружей едва хватало для частей войск, выдвинутых на фронте. Запасные, мобилизованные в количествах, превышавших тот контингент, который можно было вооружить, повторяли забытые ружейные приёмы с палками в руках. Большую часть времени, озлобленные отрывом от земли, без дела, без толку шатались по городам, обезлюдив своим отсутствием деревню, остававшуюся на женщинах, стариках и детях. Фабрично-заводские рабочие были накалены до степени, близкой к революционному взрыву. Революция наступала и в казармах запасных батальонов. Подогревали настроение распропагандированные в германском и австрийском плену возвращавшиеся из плена больные, раненые и увечные наши воины. Охвачены были революционною волною земства, города, Союз земств и городов, думская общественность, всякие иные общественные группировки. Скопилось столько горючего материала, что в любую минуту случайная искра могла разжечь неугасимый пожар».
А в то же самое время император на тревоги министра иностранных дел Покровского о надвигающейся революции флегматично отвечал: «Вы неправильно осведомлены; никакой революции не будет».
Постскриптум 1917-?
Постскриптум 1917-?
О том, что было дальше, нужно писать отдельную книгу. И всё же нельзя не сказать несколько самых общих слов о судьбе самодержавного принципа русской власти после падения самодержавия.
Менее восьми месяцев свободы оказалось достаточно, чтобы в России водворился дикий хаос, предсказанный Дурново и Путиловым. Его волны в октябре 17-го вознесли наверх новую деспотию — большевистскую. Пламенные адепты марксизма, бескомпромиссные борцы против всех форм «эксплуатации человека человеком», обещавшие построить царство справедливости, воздвигли царство произвола и насилия, по сравнению с которым «думская монархия» выглядела эталоном законности и толерантности. Многие чуткие наблюдатели заметили, говоря словами М. А. Волошина, «в комиссарах дурь самодержавья» — традиционные русские управленческие практики, возрождённые «отрёкшимися от старого мира» социал-демократами в самом радикальном обличии. Художник К. А. Коровин вспоминал о событиях 1917 г.: «Весь русский бунт был против власти, людей распоряжающихся, начальствующих, но бунтующие люди были полны любоначалия; такого начальствующего тона, такой надменности я никогда не слыхал и не видал в другое время. Это было какое-то сладострастие начальствовать и только начальствовать». Художник А. Н. Бенуа записал в дневнике 26 января 1918 г.: «…большевики (с необъемлемым своим демонизмом) — самые настоящие Аракчеевы и Победоносцевы. В то же время они характерные русские люди, ибо русский человек в существе своём деспот, признающий неограниченную свободу для личной прихоти… и не желающий считаться со свободой другого… У нас органически нет уважения к чужой личности… И вот, куда ни посмотришь, везде всё тот же культ принуждения, запрещения. В этих двух словах русский человек мнит всякое благо, панацею против всех зол». В. Г. Короленко в 1920 г. писал А. В. Луначарскому: «Вы [большевики] являетесь только настоящим выражением её [России] прошлого, с рабской покорностью перед самодержавием… вы явились естественными представителями русского народа с его привычкой к произволу, с его наивными ожиданиями „всего сразу“, с отсутствием даже начатков разумной организации и творчества».