В 1923 г. первую в мире социалистическую страну посетил норвежский славист и русофил Олаф Брок, ранее бывавший и в Российской империи. По итогам поездки он написал книгу, в которой, подчёркивая новизну коммунистического режима, тем не менее отмечал: «Многое в правительственной системе большевиков напоминает, можно сказать, фактически представляет собой царский режим самых тёмных времен, даже в его ещё более отталкивающей и косной форме. Сюда относятся и жестокое ограничение личностных прав и свобод, и власть чиновников принимать „административные“ решения, то есть без закона и суда, и полная зависимость людей от своеволия власть имущих. Отсюда вытекает коррумпированная и морально прогнившая полиция, а также раздутая до невероятных размеров невежественная бюрократическая система… Несомненно, старые традиции сыграли свою роль в создании особой русской формы коммунизма… Старые институты и общественные устои везде имеют более глубокие формы, чем может казаться наивно убеждённому коммунисту».

Своего пика архаизация большевизма достигла в сталинский период (1929–1953). Если ранее власть компартии можно было определить как олигархию с монархическим уклоном, то теперь перед нами настоящая самодержавная монархия, прикрытая фиговым листом «власти Советов» и «самой демократической конституции в мире». Личное всевластие Сталина, ритуальное поклонение ему как «отцу народов», служилый характер государства, засилье политической полиции, восприятие заграницы как источника перманентной опасности и соблазна — для всего этого легко находятся ассоциации из русского прошлого. Иные практики сталинизма заставляют вспомнить самые мрачные явления жизни Московской Руси — выводы и опричнину, — с поправкой на коммунистический размах, до которого «феодализму» было далеко. Московская старина, безжалостно стираемая ревнителями «нового мира» с городских улиц, пронизывала при этом всю систему советского «модерна», и это чувствовали уцелевшие «русские европейцы» — осколки разбитого и подавленного дореволюционного образованного класса. Например, ленинградская театральная художница Л. В. Шапорина записала 21 ноября 1932 г.: «У меня всё время ощущение, что мы, люди, выросшие в XX в., попали на машине времени, летящей вспять, в XVII век (русский, не французский [курсив мой. — С. С.]), и мучительно жить с нашей утончившейся эпидермой, с нашими нервами среди уклада и привычек трёх столетий тому назад».

Замечательно, что в том же году живший в Югославии политэмигрант П. Б. Струве заявил: «…я как историк и как политик ощущаю одинаково явственно и сильно, что болыпевицкая революция отбросила Россию в XVI и XVII века». Позднее в своём итоговом труде «Социальная и экономическая история России…» Пётр Бернгардович сформулировал этот вывод более развёрнуто: «…Корни русской революции глубоко заложены в исторической отсталости России… её социалистическая революция XX века есть грандиозная реакция почвенных сил принуждения против таких же сил свободы… под идеологическим покровом западного социализма и безбожия, в новых формах партийно-политического владычества, [в СССР] совершается по существу возврат в области социальной к „тягловому“ укладу, к „лейтургическому“ [т. е. служилому] государству XV–XVII вв., в области политической — к той резкой форме московской деспотии, которая временно воплотилась во второй половине XVI в. в фигуре Ивана Грозного. Большевистский переворот и большевистское владычество есть социальная и политическая реакция эгалитарных низов против многовековой социально-экономической европеизации России».