Да, там, за горизонтом, есть эта лучезарная страна! Она должна быть, обязательно должна! И мне хотелось петь или кричать что-то, а может быть, даже плакать…

Особенная тревога овладевала мной, когда подходила осень. Я любил ее, холодную и скромную, с первыми инеями, ковыльной сединой трав и тоненькими голосами синиц.

— Вот и осень на порог пожаловала, — говорила бабушка, поглядывая в нахолодавшее к утру, потное окно, на сизые крыши.

Осень… Первый снег… Чечетки. Пригоршни листьев на крыше сарая. Стаи дроздов в блеклой синеве. А как славно пахнет осенний воздух: и коноплей, и туманом, и сухими бурьянами, и печным дымом!

— Вот она, осень, пожаловала, — повторял я бабушкины слова, и почему-то осень представлялась мне женщиной средних лет, с лицом красивым и грустным, с глазами светлыми и серыми, с неяркими губами.

Иногда я даже раздумывал: отчего никто не дает своим дочерям такого имени — Осень или Весна? Чем же плохое имя? Такое румяное, веселое, девичье.

Я копал с бабушкой картошку в огороде, таскал и складывал в кучи пахучую ботву, строил шалаши из подсолнечных будыльев и гороховой мякины, устраивал приваду на пестреньких щеглов. Нехотя уходил в школу, весь облепленный колючками репьев, осыпанный семенами лебеды.

А дни таяли, родные и тихие, словно земля задумывалась, грустила в дымке последнего тепла, в легком свете осеннего солнышка. И мне казалось, что Голубая страна совсем близко — за тем тополем, на котором любят отдыхать пролетные стаи.

Кончалось короткое бабье лето, хмурилось небо, но по-прежнему все вокруг было чудесно-хорошо. Должно быть, ни одно время года не наполнено до краев той великой поэзией, что живет осенью в каждой туче и в каждой травинке, прохваченной студеным ветром.

Осенью стал искать я дорогу в Голубую страну. Она открывалась не сразу. Чем чаще уходил я из дому, тем ближе становилась, ясней представлялась эта страна за домами, тополями и трубами. В нее вели полевые дороги, межи, заросшие крепким тысячелистником и пахучими ромашками, тропы, едва заметные, ведомые лишь лесному зверью.

Я шел по тропам, и мне раскрывалась лучезарная страна — та самая, которую увидел я первый раз с подоконника много лет назад.

В ней были поля и конопляники, глухие боры и солнечные опушки; были холодные ручьи в оврагах, тропинки, заваленные ворохами влажной листвы; были снегири в розовых шубках и боровые рыжики — они росли прямо на нехоженых дорогах.

Там слышал я волчий голос — заунывную лесную песню, слышал ключевую дробь соловьев и нежнейшие голоса пеночек, громкий высвист дроздов и вопль желны — птицы безмолвных гарей.