Там видел я дружную поросль осинников, песчаные плесы рек, орлов, величаво парящих над озерами, и скалы над лесным морем, где только крик сокола да ветры с четырех сторон.

Голубая страна! Она была моей родиной, вся — от полей, конца которых не охватывал глаз, до сухих былинок у дороги. Ходить по родной земле, искать и открывать ее красоту — разве может быть большее счастье…

Однажды я шел домой в город. Из-под широкой неподвижной тучи дул холодный ветер. Смеркалось. Под тучей слабо алел закат. Светились поределые вершины берез. Листья летели по ветру.

«Будет снег», — думал я. И мне было жаль расставаться с этими березами, с этой тучей, с листьями и ветками.

Было как-то странно представить, что они останутся здесь без меня до весны, будут мерзнуть ночами, осыпаемые снегом, на вьюжном ветру.

И мне захотелось сказать о них хоть несколько слов.

СОЛОВЬИ

СОЛОВЬИ

На окраинах большого города еще можно найти улицы, напоминающие деревню. Они широки, тихи и чисты. Короткая трава растет здесь в сухих неторных колеях, одуванчики густо глядят из тощего глинистого дерна возле телеграфных столбов. Здесь еще увидишь протертые до земли дощатые тротуары, кисти рябины над ветхими заборами, расписные ставни и самодельные голубятни с дремлющими на шестах нахохленными голубями. Начинающие художники любят забираться сюда, чтобы, сидя с важным видом где-нибудь в тени, малевать живописный домишко, над которым распростер серые сучья столетний тополь. Кучка мальчуганов обыкновенно стоит позади художника и, не мигая, с благоговейным сопением следит за «дяденькиной» работой.

Такой до недавнего времени была окраинная Луговая улица, где жил знакомый мне сапожник Алексей Семеныч Шишмарев. Невысокий, сутулый, жилистый, с желтым востроносым лицом и бородкой мочального цвета, он являл собою типичного мастерового. Множество было таких — столяров, печников, каменщиков.

Глаза у Шишмарева голубые, но не тусклые, не пьяненькие, не обезличенные старостью, — они смотрели тепло, умно, весело, как у тех крепких, не поддающихся времени русских стариков.

Ходил он всегда в одной одежде: потертом пиджаке, серой косоворотке, в портках, прикрытых спереди рыжим кожаным запоном, и в извечных латаных сапогах. Сапогам этим, по всем приметам, шел пятый десяток, но сшить себе новые Шишмарев не трудился. Все как-то руки не доходили. Почти так же относился он и к прочей одежде.

— Куда мне ее? Было бы чисто. Обношенная одежка не жмет, не давит. Мне ведь не под венец идти, да и сам знаешь, хвалят на девке шелк, коли в девке толк, — балагурил он по этому поводу.