«Я люблю церковь. Я не люблю российской маски ее», – поделилась Гиппиус со своим дневником в 1914 г.[721] Ею и Мережковским, воспитанным вне православной традиции и по-интеллигентски сторонящимся ее, руководила именно воля к церковности, когда в 1901 г. они приняли решение создать литургическую общину вокруг реформированного евхаристического таинства. Установка самой Гиппиус была еще несколько более углубленной. «Я считаю естественной и необходимейшей потребностью человеческой природы – молитву, – писала она в 1903 г. – Каждый человек непременно молится или стремится к молитве… Поэзия вообще, стихосложение в частности, словесная музыка – это лишь одна из форм, которую принимает в нашей душе молитва»[722]. Однако у каждого – своя молитва, непонятная другому (потому и стихов теперь не понимают и не читают), и «сознание одиночества еще более отрывает людей друг от друга, обособляет, заставляет замыкаться душу». Этой беде XX в. Гиппиус находит религиозное объяснение: «у каждого из нас <…> свой Бог». Религиозный порыв, принявший форму реформаторски-сектантского проекта, у Гиппиус неотрывен от ее поэтического творчества и глубин экзистенции: «Пока мы не найдем общего Бога или хоть не поймем, что стремимся все к Нему, Единственному, – до тех пор наши молитвы – наши стихи – живые для каждого из нас, – будут непонятны и не нужны ни для кого»[723]. Вопрос для Гиппиус в конечном счете стоит об общей вере, о единой духовной жизни, – об общине единомышленников – церкви. Подобно Иванову, она шла от практики поэта; но если Иванов видел в поэте создателя новых священных мифов, то Гиппиус возносила поэзию до молитвы.

Главное, что не устраивало Мережковских (и всех выразителей нового религиозного сознания) в «историческом» христианстве – это отвержение плоти мира, квинтэссенция которой – пол. Оригинальная черта христианства в версии Мережковских – это культивирование взамен агапэ, христианской общечеловеческой любви, платонической по сути «влюбленности»: только влюбленность дает «метафизическое» решение вопроса о поле, ибо «со всей силой утверждает личное в человеке», – полагала Гиппиус, подобно Соловьеву, гнушавшаяся заурядным браком[724]. «Духовно-телесная» влюбленность получила в ее глазах оправдание во Христе, освятившем мировую плоть. «Христос – решенная загадка пола, – писала Гиппиус в дневнике начала 1900-х гг. – Через влюбленность в Него – свята и ясна влюбленность в человека, в мир, в людей»[725]. В принципе, такая установка недалека от традиционных представлений восторженных католичек. Однако именно она была источником богемного духа, царившего в «Нашей церкви», Дело в том. что «взаимная влюбленность и целомудрие», по-другому – «девственный брак», призванные соединять членов новой общины, на практике оборачивались, наряду с супружескими изменами, вполне плотскими связями на стороне, «разжиганием» (которое, по апостолу Павлу, хуже брака), а также предполагали гомоэротику. Сверх того, устроители «Нашей церкви» задумали в 1906 г. соединить «девственным браком» Л. Д. Блок и Андрея Белого… Что это? богема? Содом? «Во влюбленности <…> противоречие между духом и телом исчезает, борьбе нет места, а страдания восходят на ту высоту, где они должны претворяться в счастье», – учила Гиппиус[726], опрометчиво возводя опыт одиночек в общий закон…[727] «Голубоватая» сомнительная община Мережковских видится все же пристойней башенной «соборности»: в «Нашей церкви», в конце концов, упорно держались за Христово имя, тогда как на Башне искали в оргийном чаду «неведомого бога»…