Андрею Белому

Выделенные нами слова во второй строфе этого удивительного по реалистичности чувств стихотворения отсылают к определению «бессмертных» Минцловой – «херный бархатный отряд»; нельзя не признать, что здесь совпадение не в расхожем выражении! «Безумный испуг» при соприкосновении со сверхъестественным действительно может вызвать обморок; настроение этих стихов созвучно атмосфере сомнамбулического трепета, постоянно окружавшей Минцлову… Если последняя после разгрома мартинистского кружка открыла для Лемана учение Штейнера[755], то вполне возможно, что поэт-мартинист ранее познакомил визионерку с царскосельскими «бессмертными», которых она и разумела, говоря о «братьях». В мартинистской же ориентации Лемана в 1900-е гг. сомнений быть не может. Автор книги о Сен-Мартене, каббалист, он провозгласил свое credo в стихотворном указании на розенкрейцерский символ:

Феномен Лемана – Дикса может помочь разрешить загадку придворной ложи «Роза и Крест». Свидетельство же Евгении Герцык, послужившее для нас поводом к экскурсу об этой ложе, несмотря на его кажущуюся мимолетность, принадлежит к числу тех документов, которые, подобно вспышке яркого света, внезапно приоткрывают взору заинтересованного потомка одну из примечательных тайн русской истории.

Царь-Девица

Царь-Девица

Литературное наследие Евгении Герцык в целом принадлежит области исповедальной прозы. Даже, казалось бы, «объективные» портреты ее современников, – а это львиная доля текста ее «Воспоминаний», – своей достоверностью обязаны именно четко обозначенной экзистенциальной позиции их автора. Дневники же и письма Е. Герцык воссоздают ее собственный душевный портрет и реконструируют внутреннюю историю. Евгения – автор и героиня романа о женщине-интеллектуалке Серебряного века, – «романа», просматривающегося в корпусе ее дневниковых и эпистолярных текстов. Кстати, единственный образец художественной прозы Е. Герцык – повесть (эссе?) «Мой Рим» – принадлежит к тому же самому типу дневника – воспоминания – исповеди: героиню-рассказчицу, как и автора, зовут Евгенией, а прочие персонажи, за которыми стоят легко узнаваемые прототипы, в поэтике повести выступают лишь как орудия в поисках Евгенией своего жизненного – женского пути.

1908–1909 годы – едва ли не важнейший период жизни Е. Герцык: на них пришлись кульминация и развязка ее отношений с Ивановым. Собственно исповедальные тексты этих лет – дневники и письма – приоткрывают нам тайну ее женской судьбы. Говоря об этой «тайне», легко впасть в банальность: ведь, по сути, речь идет просто о борьбе двух воль – низшей и высшей. Евгения стояла в конечном счете перед мучительным внутренним выбором между заурядным «счастьем» (презираемым идеологией символизма) и любовью-«мистерией», весьма неопределенным абсолютным идеалом отношений. В результате же оказалось, что борьба эта как бы напрасна и выбора в действительности нет – события направляются то ли роком, то ли Промыслом…