Впрочем, представления бергсоновской философии «творческой эволюции» ожили в сознании Евгении уже в середине 1920-х гг. Прозрачный намек на это можно найти в ее письмах 1924 г. к Бердяеву. Евгения сообщает другу, что некая «живая сила» ныне в России формирует у людей «как бы новые органы», и так идет приспособление к наступающей жизни, – но это, собственно, бергсоновский мифологический образ. Желая понять происходящее со страной, женщина-мыслитель берет на вооружение бергсоновское представление о действующем во Вселенной «жизненном порыве», который, одушевляя косную материю, порождает все новые, более совершенные виды живых организмов, поднимая «жизнь» ко все более высоким формам. Философия Бергсона была попыткой подвести под эволюционную биологию XIX в. (это прежде всего дарвинизм) фундамент новой метафизики, – новой, ибо это метафизика существования во времени, признающая основой реальности дление, «длительность», тогда как метафизические концепции, восходящие к платонизму, трактуют изменение и становление как отсутствие бытия. «Жизненный порыв» у Бергсона, вызывающий в материи эволюционные сдвиги, инициируется «первичным порывом», играющим в бергсоновской космогонии роль творческого Божественного акта. Но Бергсона трудно счесть за теиста: «жизненный порыв», правда, у него гипостазирован и наделен сознанием[1077], однако до его олицетворения дело не доходит. Кроме того, и «первичный порыв», зачинающий эволюционное восхождение, так же имманентен «длительности»[1078], как и неотрывный от этой последней жизненный поток. Согласно юношескому признанию Евгении, ей, как мы видели, была ближе всего как раз эта имманентность, посюсторонность бергсоновской картины бытия. – Вместе с тем Бергсон, как бы делая уступку традиционному теизму, вкладывал в «жизненный порыв» творческую силу. «Эволюция есть беспрерывно возобновляющееся творчество», не имеющее никакого заранее предначертанного плана: не только формы, но и идеи продуцируются во времени[1079]. Но хотя так мыслимый посюсторонний Бог есть чистый произвол, «творчество, таким образом понимаемое, не является тайной: мы познаем его на собственном опыте, когда действуем свободно»[1080]. В этих бергсоновских положениях

Евгения узнавала самые сокровенные убеждения Бердяева, учившего о продолжении человеком творчества Бога, – и это также толкало ее к восторженному принятию бергсоновской философии.

Итак, Евгения уверовала в то, что через современную ей советскую действительность 1930-х гг. широкой волной катится бергсоновский «жизненный порыв», творчески поднимая эту действительность к неведомым доселе высотам. Она чувствовала, что ее несет «в самом потоке жизни, Жизни с большой буквы» (с. 319, письмо от 12 сентября