Блестящий трактат Г. Федотова «Тяжба о России» – самая глубокая и адекватная реакция на письма Е. Герцык; практически все его положения и ныне звучат актуально[1074]. Вот его основные положения. Облик России окутан мраком (только ли для эмигранта Федотова и для одних лишь 1930-х годов?), сведения о ней противоречивы. Налицо по меньшей мере два образа страны. Первый представляет собой картину всеобщей озлобленности и предательства, торжества лжи, тления, имморализма; «подражание Иуде» служит при этом основой воспитания нового человека. Второй образ свидетельствует о кипучей жизни, народном творчестве, атмосфере здоровья и пр. – его мы и находим в письмах Е. Герцык «Оттуда». Как примирить эти два образа, «концлагерь» ли современная Россия или «вуз»? Федотов не пытается разрешить им же самим заостренного противоречия, но переводит проблему в христианское измерение. Имея в виду оптимистическую ориентацию Евгении Герцык на советскую молодежь, он указывает на то, что этого современного юношу нимало не смущает кровь бесчисленных жертв режима: «С точки зрения вечной христианской и старой русской морали, у него почти нет того, что называется совестью» (с. 369). «Культура подлости» – вот что на самом деле насаждается в стране. И от «толстокожих оптимистов» – чекистов и мещан-рабов – Федотов отводит взгляд вглубь ночи, окутывающей Россию: «Последняя надежда России» – это категория «молчащих», жертв советчины, – тех, которых, по слову Писания, «весь мир недостоин». – Как видно, Г. Федотов здесь солидарен с Г. Адамовичем. Их упования оказались пророческими. Начиная с 1970-х гг. один за другим до людских ушей во всем мире стали доходить голоса узников советских концлагерей – от Б. Ширяева до А. Солженицына и А. Ванеева, – и мир содрогнулся. А на рубеже тысячелетий была явлена многоликая икона святой Руси, взошедшей на свою Голгофу. Эту «икону», быть может, именно благодаря дистанции, в 1936 г. из Парижа уже видел внутренним взором христианский мыслитель Г. Федотов. Он представил точную картину того, что совершалось на родине, а для Евгении Герцык было заслонено бутафорскими декорациями побед. «Христианство в России стало той героической верой, какой оно было в Римской империи <…>, – и здесь смысловой центр федотовского трактата, разрешение “тяжбы о России”. – Там, где горят эти потаенные огни, там смягчается злоба, расплавляется скука, по-новому освещается созидательная работа» (с. 374). В исторической перспективе победа оказалась за Федотовым, сделавшим, подобно Паскалю, «ставку на веру». «Дневной» же путь России в XX в., о котором свидетельствует в своих письмах 1930-х гг. Е. Герцык, увы, оказался тупиковым.