Трудно что-либо добавить к этим заинтересованным, эмоциональным откликам на письма «Оттуда», – да в этом и нет нужды. Также мы не станем допытываться о последних причинах избрания Евгенией ее просоветской позиции. Хотелось ли ей идти в ногу с молодежью? – Вполне возможно: не забудем, что на попечении Евгении Казимировны оказались двое сыновей Аделаиды, а также Вероника – дочка брата, Владимира Казимировича. Или уже просто не было сил твердить «аминь, аминь, рассыпься!» «скоморохам в кожанках», как твердилось в страшные 1920-е? Или же внутри после всех попыток «примирить Христа с Дионисом» воцарилась пустота и не было святынь, которые имело бы смысл защищать от безбожной власти?.. Отчасти все это так, но наверняка и как-то иначе, – ведь личностная свобода – это невербализуемая тайна.

На наш взгляд, единственное, о чем мы вправе заключать на основании текстов писем Е. Герцык, так это о той философии, следуя которой женщина-мыслитель оправдывала свою современность. Сразу же подчеркнем, что от насаждаемой сверху марксистской идеологии Евгения Казимировна была далека. Сочинений Маркса и Ленина, скорее всего, она никогда не читала, равно как не имела никакого вкуса к тогдашней внутрипартийной борьбе. Диамат, эта «официальная философия СССР», в ее понимании «развивается в очень гибкую, многовмещающую систему» (с. 304, письмо от 26 июля 1933 г.). И, быть может, свое собственное воззрение, куда «диалектически» вошли все ее прежние философские увлечения, она тоже относила к «диамату» (с. 316, письмо от 23 января 1936 г.). Будучи лучше нее осведомлены об этом предмете, мы позволим себе здесь не согласиться с нашей героиней. Философский фундамент «Писем старого друга», – а он, несомненно, присутствует в них, – это разновидность философии жизни, представляющей собой вольное распространение Евгенией Герцык учения Анри Бергсона о «творческой эволюции» на советскую ситуацию 1930-х гг. Таков наш тезис, который предстоит ниже обосновать. Не нравственный суд над человеком, но исследование текстов может быть здесь нашей исключительной целью.

Содержание писем, конечно, гораздо богаче, нежели репрезентация некоей философской концепции. Прежде всего за ним распознается решительный и широкий жест-поступок автора – радикальный разрыв со всем прошлым, со старым миром и своей в нем жизнью. Человечество вступило в закатную эпоху всеобщего кризиса, – признание этого отчасти связано с увлечением Евгении идеями О. Шпенглера. Однако, имея в виду происходящее в СССР, она убеждена, что наступает «чудесный век, когда рушатся всяческие твердыни» и человек обретает «свободу от всех традиций» (с. 312, письмо от 24 марта 1935 г.). Стоит вопрос о построении заново великой органической культуры, для чего необходимо полностью расстаться с прошлым: «Оптимизму, связанному с надеждой сохранения, сбережения чего-то, нет больше места», «он должен быть до конца расшатан, если мы хотим понять сущность процесса» (с. 321, письмо от 17 октября 1936 г.). «Нужно до конца выбросить, оторвать от себя все старые понятия» (с. 326, письмо от 7 января 1937 г.), – проповедует Евгения равно дальним – Вере Гриневич и ближним – прикованной к постели золовке Л. Жуковской. Кажется, что Евгенией овладел шестовский «апофеоз беспочвенности», увлекла «переоценка всех ценностей», в свое время сведшая с ума Ницше. И в самом деле, пафос как раз Ницше в 1930-е гг. вдохновляет Евгению. «Вспомни, – обращается она к Вере, – как в нашей молодости мы без колебания признали, что именно через восставшего против всякой морали Ницше лежит путь к новой творческой морали, несмотря на все ханжеские вопли против него» (с. 323, письмо от 13 декабря 1936 г.). Ныне «подрывом» всех старых твердынь расчищается путь к «более высоким формам жизни» (там же), и Евгения чувствует свою личную ответственность за происходящее…