Народ, с которым Евгении в военное время пришлось жить бок о бок, согласно ее свидетельству, – это абсолютно косная, бессмысленно-тупая, деморализованная и одновременно по-крестьянски хитрая атомизированная масса. При этом народные персонажи представлены в дневнике вполне сочувственно, даже с симпатией. Особенно это касается детей, которые, однако, уж никак не похожи на «27 миллионов счастливых детей» из писем «Оттуда»! Главный ракурс показа деревенского люда, оказавшегося «на стыке двух армий»[1099], – их постоянно меняющаяся, в зависимости от военной обстановки, то пронемецкая, то просоветская, а на самом деле корыстно-обывательская, шкурная ориентация: «Подлая человеческая природа хочет верить, что побеждающие правы, благи» (с. 350, март 1942 г.). Позиция самой Е. Герцык устойчиво просоветская; давно потерявшая связь с Бердяевым, она оказывается здесь его единомышленницей [1100]. Однако Евгения не чувствует личной враждебности к немцам-оккупантам, – в их хате останавливались люди более или менее нормальные, почти интеллигентные. Отдаленно это напоминает волошинское стояние над схваткой в Гражданскую войну – его молитву «за тех и за других»: при конкретной встрече для Евгении также было естественным прежде всего видеть и ощущать человека, а не олицетворение идеологии.
«Тоска, тоска!..» – восклицает Евгения, для которой злым откровением стали вырвавшиеся из-под спуда с приходом немцев действительные народные чаяния (записи от 12, 14 декабря 1941 г.). В конце 1930-х она всерьез поверила в то, что «восходящая», «все светлеющая жизнь» уже выпестовала новый тип человека, – подобно импульсу «творческой эволюции», создала у него «новые органы» для обитания в советской среде. Но с упразднением советской власти на оккупированной территории все советское – плоды «культурной революции» – мгновенно людьми было сброшено как никчемные, взятые напрокат лохмотья. Советский крестьянин, оказывается, остался в точности таким, каким был «сорок лет назад» (с. 345, запись от 12 декабря 1941 г.). В деревню Зеленая Степь вернулся как раз на Знамение – на деревенский престольный праздник – бывший тамошний помещик, освобожденный немцами из ссыльных мест. «И сразу прежние отношения – с одной стороны, почтительно-фамильярные, а с другой – фамильярно-покровительственные». «Вот жизнь-то была!» – с упоением вспоминали крестьяне прошлое, когда работали на бар (с. 345, 12,14 декабря 1941 г.). Для них это была «воля» (с. 350, март 1942 г.), советская же власть, колхозы – это ненавистный «долгий гнет», требующий «отмщения» (с. 342, 13 ноября 1941 г.). Странным образом бывшие колхозники стоят «все за Молотова против Сталина» (там же): не соединился ли в их глазах образ Молотова с недавней памяти пактом «Молотова-Риббентропа», не мнился ли им нарком иностранных дел тайным немецким пособником?.. – Дело в том, что у