Разумеется, было бы безответственным утверждать, что Евгения полностью порвала с христианством и присоединилась, хотя бы мысленно, к гонителям Церкви. Да, она вроде бы сочувствовала сносу московских храмов и одобряла политику перевоспитания верующих, – однако некоторые ее письма уже 1940-х гг. свидетельствуют, что она хранила память о церковных праздниках. В 1920—1930-е гг. она вела, по сути, подвижническую жизнь, вращавшуюся вокруг тяжело больной Л. А. Жуковской. И, посвятив себя всецело этому служению, не оказалась ли Евгения Казимировна, невзирая на ее антицерковные выпады, подлинной христианкой? Душа человека слишком сложна и многопланова, чтобы ее существование могло полностью подчиниться некоей умозрительной идее. Потому, говоря ниже о новой «приватной» религии Е. Герцык, мы будем иметь в виду не ее сокровенную экзистенцию, но лишь те тезисы из «Писем старого друга», в которых выражен религиозный аспект ее «философии жизни».

Можно указать на два важнейших признака такой религиозности: во-первых, это отказ от теизма – от представления о Боге как Личности, и во-вторых – постулирование имманентной природы Божества, сведение Его в пространственно-временной мир явлений. «Религия жизни, включая смерть, – мне очень близка», – признавалась Е. Герцык в 1936 г. (с. 317, письмо от 12 июля). Смерть и мир усопших, как мы помним, Евгения «жизни» не противополагала. Оба мира она видела слившимися в их некоем единстве и находила в царстве душ источник новой жизни для земного человечества. Подобное воззрение не только опиралось на идеи Федорова, но и питалось памятью о магическом проекте 1907–1910 гг. Иванова… После кончины сестры в 1925 г. у Евгении особенно обострилось переживание мира как некоей всеобъемлющей панихиды, где мертвые вступают в общение с живыми. Однако «религия жизни, включая смерть», представление о смерти как модусе жизни, – это отнюдь не религия Воскресения, не христианство.

Нужды в Спасителе, Искупителе, который попрал смерть Своею смертью, в концепции Е. Герцык найти невозможно. Нет среди ее интуиций и различения жизни временной (или временной) и жизни вечной — жизни Воскресения, привитой человечеству Христом: «жизнь» для Евгении всегда сопряжена со временем, привязана к миру явлений. Здесь она не только сохраняет верность своей «детской» философии «абсолютности явления», но и ориентируется на «Творческую эволюцию» Бергсона. У Бергсона «дление» – «абсолютное» время – считается манифестацией творящего «Бога», который «есть непрекращающаяся жизнь, действие, свобода»[1088]. Не так, как в буддизме, но «Бог» у Бергсона тоже безлик и уж никак не может быть адресатом молитвы. Весь этот комплекс бергсоновских интуиций, – миф Бергсона в его основных чертах, – весьма близок Евгении. Признавая его коренное отличие от христианского воззрения, Евгения даже утверждала, что ее «внутреннюю тайную жизнь души» «неверно <…> называть религиозным переживанием» (с. 299, письмо от 1 февраля 1933 г.). «Все больше чувствую возможность непосредственно, в каждый миг приобщиться самой глуби бытия, преодоления времени…» – преодоления во времени же повседневного существования, без выхода во время сакральное, время Таинства, которое – преддверие вечности. «Все насквозь пропитано смыслом»: «посвящение в тайну своего времени» совершается на буднях, а не через мистериальный обряд (с. 306, письмо от 29 декабря 1933 г.). – Однако впоследствии это свое погружение в будничное «дление» Евгения все же назовет религией — «религией жизни и смерти», в которую вовлечены и усопшие. В будничном трудовом существовании женщина-философ ощущала себя «в реке жизни», в «единении с человеческой громадой» советского общества и даже в единстве со всем миром. Но в достижении этого заключается «и требование, и религиозное дело настоящего часа истории» (с. 331, письмо от 9 апреля 1937 г.).