Когда началась война, стало уже совсем не до философствования: насущные дела и близкие люди забирали все силы. Переписка с Верой в начале 1940-х гг. прекратилась, мир в очередной раз сменил обличье. Семья Герцыков – Евгения с братом Владимиром, его больной женой и их дочкой Вероникой, достигшей студенческого возраста, жила теперь в курской глубинке – в деревне Зеленая Степь: Владимиру Казимировичу удалось устроиться там лесником. Крошечный дом-хатка, где Герцыки занимали общее помещение с хозяевами – четой местных колхозников Лобановых (у которых было восемь малолетних детей), вмещал, помимо людей, еще и скотину – овец, ягнят, теленка… «У нас как в Вифлееме», – грустно пошутила однажды Евгения. Уход за Любовью Александровной, ее переменчивое состояние были средоточием жизни Е. Герцык. Но записать вечером, по окончании домашних трудов, несколько строчек в тетрадке стало для нее острой потребностью. Прошедший день в этих записях обретал свой смысл, душа собиралась, центрировалась, успокаивалась. Так продолжалась борьба человеческого духа с хаосом…

В отличие от писем 1930-х гг., дневники Е. Герцык 1941–1942 гг. лишены философской концептуальности, апологетического идеологизма. Записи эти стилистически отличны и от дореволюционных дневниковых заметок. Прежняя исповедальность сменяется на стиль хроники: личного теперь уж действительно ничего не остается, самое интимное оказывается зависимым от исторических – военных событий. Дневники охватывают период ожидания немецкой оккупации и ее начало. Евгения Казимировна дожила до освобождения Курской земли в 1943 г., радовалась победам Советской армии. «Но сил уже не оставалось, и в феврале 1944 года Евгении Казимировны не стало. Ее похоронили на степном кладбище рядом с деревней, где она умерла, и где безбрежная степь так напоминает море, и где растет полынь сродни крымской…» [1097]

Для историка Отечественной войны герцыковская хроника жизни курской деревни могла бы представлять большой интерес. Из безыскусных записей беспристрастного автора постепенно в ходе чтения встает очень необычный образ страны. Картина эта ничуть не похожа на то «эпическое» полотно, которое фабрикуют письма «Оттуда». И дело не в том, что изменилась историческая ситуация – кончился мир и началась война: в «Письмах старого друга» уже присутствовали предчувствие войны и гипотетическая реакция на нее народа. В 1936–1937 гг. Евгения была убеждена в том, что советский народ, помимо того что зачитывается Пушкиным и Гёте и упивается Бетховеном, к тому же благоговейно чтит древнерусских былинных воинов-богатырей. «Образы богатырей выявляют думы и чаяния народа, – с восторгом цитирует Евгения в одном из писем в Париж некоего умеющего держать нос по ветру, облеченного властью идеологического чиновника. – Они в течение веков живут в народе именно потому, что олицетворяют героическую борьбу народа против иноземных нашествий, народную удаль, смекалку, храбрость, великодушие и т. д.»[1098] Гламурные богатыри, якобы являющие собой народный идеал, гламурный народ из песни «Если завтра война…» – подобно карточному домику, все эти идеологические призрачные постройки перед лицом реальных событий в сознании Евгении Казимировны в одночасье рухнули, увлекая за собой ее собственную оптимистическую «философию жизни» 1930-х гг….